По следам преступлений
— Надо задержать двоих, пошли, — сказал Сергей.
Они подошли к тому подъезду в тот самый момент, когда юркий человечек передавал мужчине в косоворотке пачку сберкнижек, а тот отсчитывал ему деньги.
Старшина подошел к ним:
— Пройдемте, граждане.
— А что такое, в чем дело?
— Распивать спиртные напитки в подъездах воспрещено, — сказал Сергей.
— Да мы и не пили. Обнюхайте, — завертелся человечек с сумкой и тут же попытался выбросить сверток.
— Сорить здесь, папаша, не полагается, — сказал старшина, поднимая сверток и возвращая его владельцу, — а насчет того, пили или не пили, в отделении разберемся. Пройдемте.
Человек с сумкой — Абрам Семенович Ронин отнекивался недолго.
— А чего там, я человек маленький. Мне говорили: Абрам, ты должен развезти эти деньги по разным сберкассам и сделать там вклады. Ты за это будешь иметь свой процент. Ну, раз надо развезти, так надо развезти. О чем тут разговор? Это же не какое-нибудь уголовное преступление, я так понимаю, гражданин следователь?
— Чьи это деньги?
— Как это чьи деньги! Наши деньги, советские. Не керенки же, гражданин следователь. И не доллары, я вас уверяю.
— Кто вам их давал?
— Это другой вопрос. Мне давал их вот он, Ленька, кто же мне их еще мог давать. Ленька.
Ленька, Леонид Татарцев, тот самый человек в серой косоворотке, был не кем иным, как племянником Маевского.
Надо немедленно изолировать Сахно, Зарецкого, Притыцкого и Маевского. Операция проводится быстро, так, чтобы они не могли замести следов преступления. И тут же самый тщательный обыск. Волнуются члены семьи Маевского — не успели спрятать концы, ах, не успели! А концов многовато. Сто двадцать шесть сберегательных книжек на предъявителя на сто тридцать восемь тысяч рублей, наличными девять тысяч, облигаций трехпроцентного займа на тысячу двести рублей. И все-таки значительную часть ценностей успели передать родственникам.
Теперь пришла пора Маевскому-младшему отблагодарить Маевского-старшего за свадебные подарки. Еще до ареста отца сообразительный сынок спрятал десять сберегательных книжек на девять тысяч рублей и восемь с половиной тысяч наличными.
И Леве ужас как не хотелось добровольно с этим расставаться.
— Слушайте, Маевский, — предупредил следователь Маевского-старшего на очной ставке с сыном, — я вам советую не ломать комедию. Пусть ваш сынок вернет все вами похищенное. Иначе я немедленно арестую и его — за укрытие краденого и заведу дело.
У Зарецкого были изъяты двадцать четыре сберкнижки на двадцать восемь тысяч рублей и наличными пять тысяч и облигаций на восемь тысяч. Кроме того, довольно много монет царской чеканки, золотые кольца, серьги с бриллиантовыми камнями. Незадолго до ареста скромный кладовщик купил дом за пятнадцать тысяч.
Крупные суммы наличных, много сберкнижек изымается у товароведа Сахно и завбазой Притыцкого.
Но следствие продолжалось. Разоблачены еще далеко не все члены этого апельсинового концерна. Ведь созданный резерв фруктов надо было продать. Где? Конечно же, в магазинах. Без самой тесной связи с работниками прилавка здесь не обошлось. Апельсиновые короли из плодосекции особыми милостями оделяли магазины № 7 и 9, которыми руководили Иванов и Атаманчук. У них фруктов было всегда невпроворот.
Иванов избрал не очень оригинальную, но совершенно непробиваемую, как ему казалось, методу защиты. На допросах и на очных ставках он категорически отрицал какое-либо свое участие в апельсиновом деле.
— Ничего не знаю. Мне давали продукты, я их реализовал. Всю выручку магазин сдавал инкассатору. Можете проверить.
— Проверено, — говорит следователь и показывает директору магазина десятки документов, — смотрите — это фикция, это обман, другой документ уничтожен.
— Я не виноват, — твердит Иванов, — все документы правильные.
— Где ж они там правильные, — говорит Савельич, — когда вы сами переоформили более пятидесяти временных фактур, в которых занизили сорта? Вот полюбуйтесь. По временной фактуре значится, что вы получили 1482 килограмма яблок первого сорта по рублю за килограмм и 237 килограммов нестандартных на общую сумму 1541 рубль. Было?
— А что дальше? — продолжает уже Игорь Ильич. — Первоначальный документ уничтожается, а вместо него другая фактура. Количество то же, но… Что за фокусы? Первого сорта стало теперь 237 килограммов, нестандартных — 1482 килограмма. Алле — гоп! И сорта поменялись местами. Разница же в стоимости — 933 рубля — в кармане у фокусников. Не так ли? А всего присвоено таким образом шестьдесят тысяч.
Иванов долго молчит, кряхтит и, наконец, отвечает:
— Нет. Я не виноват.
— Ну, вы смотрите на него, — не выдерживает даже уравновешенный Савельич, — ему плюй в глаза, а он говорит — божья роса.
Василевский улыбается.
— Ну, этого мы в протокол заносить, я думаю, не будем.
— Извините, товарищ следователь, — спохватывается Савельич, — не стерпел.
Другой директор магазина, Атаманчук, поделил таким же путем вместе с Маевским и с Зарецким около ста тысяч рублей.
Припертые к стенке неопровержимыми фактами, десятками, сотнями документов, показаниями свидетелей, преступники начинают давать показания без виляний, без вывертов.
— За то, что Ронин сдавал деньги в сберкассы, мы ему платили из расчета один процент от сданной суммы.
Не легкая старость была у пенсионера Ронина. Заведовать казной апельсиновых воротил, учитывать каждый украденный ими рубль — дело сложное. Да еще в его возрасте. Надо объехать все сберкассы, а они разбросаны по всему городу. Одной пользоваться неудобно, и так уж многие сотрудники сберкасс стали признавать богатого старичка, чего доброго… Шутка ли, в его годы вести такие расчеты, подсчитывать проценты, покупать и распределять облигации да еще оставаться незамеченным…
— Что поделаешь, — говорит Ронин, — надо же занятым людям помочь. Тем более что это, не даром, пусть всего один процент, но больше сдашь, больше получишь… Работа у меня сдельная.
При обыске у Ронина нашли поменьше сберкнижек, чем у других, но все же и ему кое-что перепало: 820 рублей — вклад, облигаций трехпроцентного займа — на шесть с лишним тысяч рублей, золотых часов, колец и другого добра — на одиннадцать тысяч.
Вот тебе и один процент!
Ну, а что же Будкевич, этот солидный руководитель с несолидным визгливым тенором? Он что, действительно ни при чем? Он просто руководящий ротозей? Нет, факты и свидетели говорят о другом. На первом допросе Будкевич ведет себя так, словно только вот сейчас следователь открыл ему глаза на то, что творили его подчиненные.
— Ах, мерзавцы, ах, негодяи! — визгливый его голосок срывается на высоких нотах. — Так подвести, так опозорить всю нашу организацию! Я им доверял — Опытные люди, как же иначе работать?
— Бескорыстно доверяли? — спрашивает Василевский.
— Что вы имеете в виду? — поворачивается к нему Будкевич, и глаза его наливаются кровью. — Да как вы смеете подозревать меня в этом грязном деле? Я работник республиканской номенклатуры, я… я… Я весь отдаюсь работе, я не вылезаю из служебных командировок, чтобы обеспечить город всем, всем…
— Почитайте вот это, — и Василевский дает директору конторы «Гастроном» протокол допроса Сахно, подчиненного Будкевичу.
— «Начальник у нас строгий, — читает Будкевич, — он любит точность и дисциплину. Деньги ему мы приносим своевременно и никаких расписок не берем. К чему такие формальности? Главное — сумма. Ну, а когда узнаем о командировке, то уж здесь будь начеку».
— Это ложь! — завизжал Будкевич. — Шантаж и грязная клевета! И неспроста льется грязь на руководителя. Я этого так не оставлю! Я пойду в обком, в народный контроль. Преступники клевещут на областного работника, а советский юрист, следователь потворствует им в этом! Я буду жаловаться на вас!
— Подождите, успеете пожаловаться, — говорит Василевский, — разрешите уж, я познакомлю вас и еще кое с какими документами.
Игорь Ильич положил перед Будкевичем фотографию. На ней был запечатлен трогательный момент прощания Абрама Ронина со своим обожаемым директором, отбывающим в командировку в солнечную Молдавию. Только на прощание Ронин подает Будкевичу не пустую руку, а какой-то конверт.