Под чужим небом

Разговор на отвлеченные темы не клеился, и Таров стал собираться домой. В отличие от предыдущих встреч Асада удерживал его лишь из вежливости.
Несмотря на неопределенные результаты беседы, мнение об Асаде у него не изменилось. Ермак Дионисович верил: Асада-сан не выдаст.
Совсем по-другому отнесся к оценке этого события Михаил Иванович. Он встревожился не на шутку, опять заговорил о том, что нельзя понять, когда японцы говорят правду; что самые гнусные свои намерения они умеют скрывать за любезной улыбкой. Таров пытался возразить, защитить Асаду, но доктор и слушать не хотел.
Отличительной чертой Казаринова было сильное самообладание, умение сдерживать свою страстную натуру. Обычно подвижный и энергичный, он становился медлительным и вялым, когда начинал волноваться. Ермак Дионисович жалел, что сам он не обладает, как ему думалось, такой способностью, хотя, живя много лет среди врагов, выработал в себе железную волю и завидную выдержку.
— Я тебе верю, Ермак, — сказал Казаринов, выслушав доводы Тарова в пользу Асады, — и все-таки готовь себя к объяснению с Янагитой. Не дай-то бог, чтобы вызов к генералу застал тебя врасплох.
— Никаких же доказательств у Асады нет! Я откажусь от разговора с ним и все, — горячился Таров.
— Асада прав: он — японец, а ты пришелец из другого мира, проживший там десять последних лет; для них это очень веское доказательство.
Предупреждение Казаринова несколько поколебало уверенность Тарова. Он стал тщательнее проверяться на улицах — нет ли слежки, внимательно присматриваться к сослуживцам, стараясь обнаружить возможную неприязнь в их отношениях к нему.
Ермак Дионисович давно не виделся со старшим унтер-офицером Кимурой. При встрече тот официально приветствовал его, а на попытку Тарова завести разговор, отвечал холодно и натянуто. Так Кимура обращался с ним, когда Таров был арестантом. Вначале Ермак Дионисович насторожился, но потом сумел убедить себя: официальность Кимуры вызвана тем, что он увидел офицерские погоны на его плечах. В прошлом они были на равном положении, имели унтер-офицерские звания, погоны поручика отдалили Тарова. Кимура, как все японские военнослужащие, хорошо понимал субординацию.
В понедельник появился на службе капитан Токунага. Он выглядел бодрым и веселым: очевидно, командировка была успешной.
— Какие новости, Таров-сан?
— Ничего нового, Токунага-сан Я ведь тоже неделю отсутствовал.
— Вот как? Где ты был?
— Я ездил в Синьцзян. Видел живого императора...
— Какого императора?
— Пу И.
— У этого императора прав меньше, чем у нас с тобою. За его спиной постоянно стоит генерал Есиока. Он подсказывает Пу И все: куда ехать на прием и кому отдавать честь; каких принимать гостей и как обманывать верноподданных; когда поднять рюмку и какой произнести тост; когда улыбнуться и по какому поводу кивнуть головой. Даже минутную речь он произносит по шпаргалке, заранее написанной Есиокой.
— Пу И принимал генерала Семенова. За спиной императора стоял я, Есиоки не было.
— Какое же впечатление он произвел на тебя?
— Весьма неопределенное.
— Вот видишь. А если бы присутствовал Есиока, Пу И был бы определеннее.
Капитан рассмеялся и, успокоившись, начал рассказывать о своей поездке.
— Переправил этого, уйгура. Помнишь, на карточке?
— Да, да. Каким маршрутом?
— У меня одна нахоженная тропа — в районе Халун-Аршана.
— Удачно?
— Кто его знает. Ушел в темноту, будто камень в воду. Многого я и не жду от него.
— Кем он там будет?
— Буддийским монахом.
— Банально.
— За кого еще можно выдать такого тупицу?
— Да, конечно. Как жизнь в тех местах?
— Маньчжуры и китайцы живут очень плохо — голодные, оборванные. Женщины грязные, неаппетитные... Побрезговал...
— Китайцам и тут не легче. Я как-то из любопытства ездил в Фуцзядянь. Нищета ужасная. Даже те, кто работает, не могут обеспечить семьи. И это в обществе равных возможностей.
— Видишь ли, Таров-сан, возможности-то равные, а способности у людей разные, поэтому и живут они по-разному. Японцы имеют большие способности, уровень жизни и потребности у них выше. Они, скажем, с рождения едят рис, тогда как маньчжуры и китайцы довольствуются лишь гаоляном... Дружба в том и состоит, чтобы предложить японцам лучшие условия. Мы много крови пролили в Маньчжурии, чтобы вырвать ее из рук России. Я полагаю, вы хорошо знаете историю этой страны?
 
— Разумеется, — подтвердил Таров. удивленный столь странным толкованием смысла жизни и дружбы. Он хотел бы напомнить капитану о проводимой японцами политике «трех уничтожений»: все сжечь, всех убить, все захватить. Но это было бы чересчур вольной откровенностью, которая могла зародить опасные подозрения у Токунаги.
С работы Таров и Токунага выходили вместе. Они договорились погулять часок по набережной Сунгари. В подъезде им повстречался немолодой уже мужчина с обрюзгшим бледным лицом, по виду русский. Мужчина подобострастно поздоровался с капитаном, льстиво улыбнулся.
— Кто такой? — спросил Таров, когда они вышли на улицу.
— Князь-проститутка, — произнес Токунага по-русски, с характерным японским акцентом. — Не понимаешь? Это Ухтомский, симбирский князь. Так он рекомендовался в начале своей карьеры, — продолжал рассказывать капитан, перейдя на свой родной язык. — Потом бросил. Он давно сотрудничает с нами, но подозревается в связях чуть ли не со всеми разведками мира. Отсюда, надо полагать, столь оригинальный эпитет.
— Чем же он сейчас занимается?
— Как чем? Тем же, чем и мы с тобою: подбирает и вербует агентов, готовит их для заброски в сопредельные страны.
— Я в первый раз вижу его.
— Штат миссии велик. Даже я не всех знаю. Я много лет работал с Ухтомским, потому он так любезен со мной.
— Ухтомский? Что-то я слышал. Имя и отчество не помните, Токунага-сан?
— Николай Александрович.
— Нет, не тот.
Стояла безветренная погода, падал мягкий снег. Легкий морозец пощипывал лицо. Прогулка была приятной и полезной.
Асада позвонил не через две недели, как обещал, а через месяц. Трубку снял Токунага. Они долго и любезно разговаривали. Тарову ни привета, ни приглашения Асада не передал. Это была добрая примета, как рассудил тогда Ермак Дионисович. Асада не хочет выставлять напоказ наше знакомство, — думал он, чтобы не привлекать внимания капитана. Звонок — известие о приезде.
На квартире у Асады телефона не было, поэтому Таров в воскресенье пошел к нему без предупреждения.
Асада Кисиро и Фусако, только что вернувшаяся из Японии, встретили его по-дружески: угощали вином, фруктами, земляными орехами. Фусако и восьмилетняя дочь Юкико очень мило пели под аккомпанемент сямисэна [13].
Таров был глубоко тронут этим домашним концертом.
Около восьми вечера Асада вышел проводить гостя. Начиналась оттепель, было сыро и скользко. Они, не сговариваясь, свернули под арку, стали закуривать. Ермак Дионисович терпеливо молчал: он видел взволнованность Асады и ждал.
— Почему не спрашиваете?
— Жду, Асада-сан, слово за вами.
— Да, слово за мной, — повторил Асада. — Честно говоря, первой моей мыслью было доложить начальству о нашем разговоре. Я подозревал, что это игра ЯВМ. Такие способы, я слышал, там практикуются. Буду откровенным до конца. На второй день после нашей встречи я пошел в миссию, чтобы доложить Янагите о вашем предложении. В приемной мне сообщили, что генерала вызвали в Синьцзян. Я уехал в Пинфань, и долгие раздумья заставили меня отказаться от этой мысли. Что-то удерживало меня от такого шага, и я поверил вам.
Асада говорил медленно, растягивая слова.
— Видите ли, Таров-сан, я догадываюсь, от чьего имени вы выступаете. В студенческие годы я сочувствовал коммунистам. Мне нравилась их страстная убежденность и бескорыстная преданность гуманистическим идеалам. Но дальше сочувствия дело не пошло. Я принимал их за фанатиков, посмеивался, напоминал им нашу пословицу: говорят, что когда сильно веришь, и на голову селедки станешь молиться... Я в ту пору еще не сомневался в незыблемости общества, основанного на частной собственности и свободном предпринимательстве. Оно казалось мне справедливым. — Он печально улыбнулся: — у нас говорят, что приходит время, и с горы спадает волшебный покров. Война потрясла меня, я стал другим человеком, увидел мир новыми глазами... Я готов принять ваше предложение, но с одной оговоркой: никакого письменного обязательства я не подпишу и буду давать лишь устную информацию...