Кривой домишко

— То есть, возможно, никакого убийства и не было?
— О, старика убили, это точно. Отравили. Но ты ж понимаешь, что такое — дело об отравлении. Очень сложно раздобыть доказательства. Очень сложно. Все улики могут указывать на одного человека, а…
— Именно об этом я и веду речь. У вас уже составилось какое-то определенное мнение о ситуации, ведь правда?
— В этом деле все слишком очевидно. Ситуация вроде бы абсолютно ясна… Но, все-таки, я не уверен. Сложный вопрос.
Я взглянул на Старика.
— В деле об убийстве, — медленно проговорил он, — правильным обычно является очевидный вывод. Видишь ли, старый Леонидис женился вторично десять лет назад.
— В возрасте семидесяти семи лет?
— Да, и женился на двадцатичетырехлетней женщине.
Я присвистнул:
— И что это была за женщина?
— Официантка, работавшая в одном из его ресторанчиков. Весьма приличная, респектабельная молодая особа, привлекательная в своем роде, но несколько вялая и апатичная.
— Она-то и есть та самая очевидность?
— Подумай сам, — сказал Тавернер. — Сейчас ей всего тридцать четыре года — а это опасный возраст. В доме же служит один молодой человек, учитель внуков Леонидиса. На войну его не взяли: то ли сердце не в порядке, то ли еще что-то. Этих двоих водой не разольешь.
Я задумчиво смотрел на Тавернера. Конечно, здесь вырисовывается хорошо знакомая картина. Вторая миссис Леонидис, по словам отца, весьма приличная, респектабельная дама. Во имя соблюдения приличий, сохранения респектабельности совершалось очень много убийств.
— И что же это было? — спросил я. — Мышьяк?
— Нет. Мы еще не получили медицинского заключения, но доктор считает — это эзерин.
— Несколько необычно, не правда ли? Вероятно, покупателя препарата будет легко проследить?
— Только не в этом случае. Видишь ли, эзерин принадлежал самому старику. Глазные капли. У Леонидиса был диабет, — сказал отец. — Ему регулярно делали инъекции инсулина. Инсулин выпускается в маленьких пузырьках с резиновыми пробками. Пробка протыкается иглой для подкожных впрыскиваний, и необходимая доза лекарства набирается в шприц.
Я попытался продолжить сам:
— А в бутылочке оказался не инсулин, а эзерин. Так?
— Совершенно верно.
— И кто же делал старику инъекцию?
— Его жена.
Теперь я понял, что имела в виду София, говоря о «надлежащем» человеке.
— Семья Леонидисов находится в хороших отношениях со второй миссис Леонидис?
— Нет. Они едва разговаривают с ней.
Ситуация все больше прояснялась. Но было совершенно очевидно: Тавернер не ликовал по этому поводу.
— А что вас, собственно, смущает? — поинтересовался я.
— Если старика убила миссис Леонидис, Чарлз, то ведь потом она легко могла заменить пузырек с эзерином на нормальный пузырек с инсулином. Действительно, если убийца она, то разрази меня гром, никак не пойму, почему она этого не сделала!
— Да, это было бы вполне логично. И много инсулина у старика в аптечке?
— О, куча пузырьков — и пустых, и полных. И если бы миссис Леонидис подменила пузырек, ставлю десять против одного, доктор ничего и не заподозрил бы. О признаках отравления эзерином медицине мало что известно. Но тут доктор проверил инсулин (не завышена ли концентрация лекарства) и, конечно, обнаружил, что это вовсе не инсулин.
— Итак, получается, — задумчиво проговорил я, — что миссис Леонидис либо очень глупа… Либо, вполне возможно, очень умна.
— Ты имеешь в виду…
— Миссис Леонидис может делать ставку на то, что вы решите — никто не может быть глуп настолько, насколько кажется она в данной ситуации. Есть еще варианты? Какие-нибудь другие подозреваемые?
— Это мог сделать практически любой из домашних, — спокойно сказал отец. — В доме всегда большой запас инсулина — по меньшей мере на две недели. Можно было легко налить эзерин в какой-нибудь пузырек из-под инсулина — и знать, что в свое время его используют должным образом.
— И любой в доме имел более-менее свободный доступ к лекарствам? 
— Да. Лекарства хранились в аптечке в ванной комнате старика. Любой в доме мог спокойно зайти туда.
 
— Какие-нибудь серьезные мотивы?
Отец вздохнул.
— Милый Чарлз. Аристид Леонидис был чрезвычайно богат. Он обеспечил каждого члена семьи большими деньгами, но ведь могло случиться, что кто-то возжелал большего.
— Ну, скорей всего, возжелать большего могла ныне вдовствующая миссис Леонидис. У ее молодого человека есть какие-нибудь средства?
— Нет. Беден, как церковная мышь.
Слово «мышь» в моем мозгу вдруг почему-то вызвало строчку из детского стишка, произнесенную Софией, а затем и первый его куплет:
 
 
Жил на свете человек,
 
Скрюченные ножки,
 
И гулял он целый век
 
По скрюченной дорожке.
 
 
 
А за скрюченной рекой
 
В скрюченном домишке
 
Жили летом и зимой
 
Скрюченные мышки.
 
 
Выбросив стихи из головы, я спросил Тавернера:
— Как вам показалась эта… Миссис Леонидис? Что вы о ней думаете?
— Трудно сказать… Очень трудно сказать, — медленно заговорил он. — Она непроста. Чрезвычайно тиха и спокойна — нельзя догадаться, о чем она думает. Но миссис Леонидис любит безмятежную, размеренную жизнь — в этом я могу поклясться. Мне она напомнила, знаете ли, кошку. Такую сладко мурлыкающую, толстую, ленивую кошку… Не то чтобы я имел что-нибудь против кошек. С ними как раз все в порядке… — Тавернер вздохнул. — Что нам требуется — так это доказательства.
Да, — подумал я. — Нам всем требуются доказательства того, что именно миссис Леонидис отравила своего мужа. И Софии, и мне, и инспектору Тавернеру. И если они найдутся, все устроится самым лучшим образом. Но София не была уверена в виновности миссис Леонидис, и, похоже, Тавернер — тоже. 
А про «скрюченную кошку» в том стихотворении, кажется, говорилось тоже, нужно только вспомнить.
  
Глава 4
 
На следующий день я отправился в Суинли-Дин вместе с Тавернером.
Я находился в странном положении. Его можно было назвать, по меньшей мере, совершенно небанальным. Но мой Старик никогда не отличался склонностью к банальным решениям.
У меня имелись некоторые формальные права присутствовать при расследовании преступления: в самом начале войны я работал в Особом отделе Скотленд-Ярда. Эта работа, конечно, не имела ничего общего с деятельностью следователя по уголовным делам, но сам факт моего пребывания на службе в Скотленд-Ярде давал мне, как говорится, определенный официальный статус.
— Если мы хотим раскрыть это преступление, — сказал мне отец, — нам нужно обзавестись тайным осведомителем. Мы должны знать о Леонидисах все. И должны узнать эту семейку изнутри — а не со стороны. И ты поможешь нам в этом.
Мне это совсем не понравилось. Я швырнул сигарету в камин и ответил: — Ты предлагаешь мне стать шпионом? И добывать для вас информацию у Софии, которую я люблю и которая, хочется верить, любит меня и доверяет мне?
— Бога ради, — раздраженно сказал Старик, — не вставай на обывательскую точку зрения. Для начала, ты ведь не веришь, не правда ли, что твоя девушка убила своего деда?
— Конечно, не верю. Это абсолютно нелепое предположение.
— Хорошо. Мы тоже ее не подозреваем. Девушка несколько лет жила за пределами Англии, и, кроме того, она всегда была в прекрасных отношениях с дедом. У нее весьма приличный доход, а старый Аристид, надеюсь, был бы рад узнать о ее помолвке с тобой и, вероятно, выделил бы внучке богатое приданое. Мы не подозреваем мисс Леонидис. С чего бы вдруг? Но ты можешь быть уверен в одном: пока преступление не будет раскрыто, девушка не выйдет за тебя. После всего, что ты рассказал мне о ней, я в этом абсолютно убежден. И заметь: преступление подобного рода может навсегда остаться нераскрытым. Мы можем сколько угодно подозревать жену убитого и молодого учителя в преступном сговоре, но подозрения — одно, а доказательства — совсем другое. И пока мы не раздобудем неопровержимых улик против миссис Леонидис, в душе у всех останутся всякие гадкие сомнения. Ты ведь сам это понимаешь.