Кривой домишко

Размеры этого помещения в точности повторяли размеры находящейся прямо под ним гостиной Филипа. Стены были обиты кретоном [6] веселой расцветки, на окнах висели полосатые шелковые занавески. Мое внимание привлек портрет над каминной полкой — не только потому, что он явно принадлежал кисти мастера, но и потому, что изображал человека необычайно притягательной внешности. Портрет сгорбленного старика с черными пронзительными глазами. Голова его в черной ермолке была сильно втянута в плечи, но холст буквально дышал жизненной силой и энергией этого человека, сверкающие глаза которого, казалось, неотрывно следили за мной. 
— Это он и есть, Аристид Леонидис собственной персоной, — сообщил инспектор Тавернер. — Портрет кисти Аугустуса Джона. Сильная личность, да?
— Да, — согласился я и почувствовал — в этом случае односложного ответа недостаточно.
Я понял, что имела в виду Эдит де Хэвилэнд, когда говорила: «без Аристида в доме стало пусто». Это был тот самый человек, который построил скрюченный домишко, и теперь без него домишко потерял свой смысл.
— А вот портрет его первой жены кисти Сарджента, — указал Тавернер.
Я принялся рассматривать холст, висевший в простенке между окон. Манера исполнения портрета отличалась свойственной Сардженту жесткостью линий. Длина лица была, как мне показалось, несколько преувеличена — так же, как и некоторая его «лошадиность». Потрет типичной английской леди из высшего провинциального общества. Красивое лицо, но несколько безжизненное. Абсолютно неподходящая жена для маленького деспота, криво усмехающегося с портрета над каминной полкой.
Дверь открылась, и в гостиную вошел сержант Лэмб.
— Я сделал все возможное, сэр, — доложил он. — Слуги молчат.
Тавернер вздохнул.
Сержант вытащил из кармана блокнот и, стараясь не привлекать к себе внимания, устроился в кресле в глубине комнаты.
Дверь снова открылась, и в гостиную вошла вторая жена Аристида Леонидиса.
Чрезвычайно дорогое черное платье с глухим воротом и длинными рукавами очень шло женщине. Ее заурядное симпатичное личико обрамляли довольно красивые каштановые волосы, уложенные в чересчур замысловатую прическу. Миссис Аристид Леонидис была тщательно напудрена, нарумянена и накрашена, но я сразу понял, что она недавно плакала. Шею ее украшало ожерелье из очень крупного жемчуга, правую руку — перстень с огромным изумрудом, а левую — перстень с таким же огромным рубином.
Бренда была явно напугана.
— Доброе утро, миссис Леонидис, — непринужденно произнес Тавернер. — Извините, что снова беспокою вас.
— Вероятно, это необходимо для дела, — безучастно ответила она. 
— Вы, конечно, понимаете, миссис Леонидис, что имеете полное право требовать присутствия здесь вашего адвоката?
«Интересно, — подумал я, — осознает ли она важность этого замечания? Похоже, нет».
Она довольно мрачно ответила:
— Я не люблю мистера Гэйтскилла. И не хочу видеть его.
— Вы можете пригласить своего собственного адвоката.
— Да? Я вообще не люблю адвокатов. Я их боюсь.
— Вы вправе поступать как хотите. — Тавернер одарил женщину дежурной улыбкой. — Итак, приступим?
Сержант Лэмб послюнявил карандаш. Бренда Леонидис села на тахту лицом к Тавернеру.
— Вы выяснили что-нибудь? — спросила она. Ее пальцы нервно теребили подол шифонового платья.
— Теперь мы можем с полной определенностью утверждать, что ваш муж умер от отравления эзерином.
— Этими глазными каплями?
— Да. Когда вы делали мистеру Леонидису последнюю инъекцию, в пузырьке был не инсулин, а эзерин.
— Но я этого не делала! Я не имею к этому никакого отношения. Поверьте, инспектор.
— Значит, кто-то умышленно налил эзерин в пузырек из-под инсулина.
— Какой дурной поступок!
— Да, миссис Леонидис.
— Вы считаете, что кто-то сделал это специально? Или все-таки случайно? Это не может быть… такой шуткой, а?
— Нам это не кажется шуткой, миссис Леонидис, — спокойно ответил Тавернер.
— Это мог сделать кто-нибудь из слуг.
 
Тавернер не ответил.
— Да, наверное, так оно и было. Больше никто не мог сделать этого.
— Вы уверены? Подумайте, миссис Леонидис. Неужели у вас больше нет никаких предположений? Не было ли у вашего мужа конфликтов с кем-нибудь? Каких-нибудь ссор?
Бренда не сводила с инспектора широко раскрытых непонимающих глаз.
— Понятия не имею, — сказала она.
— Вы говорили, что ходили в кино в тот день.
— Да, я вернулась домой около половины седьмого… Было время делать инъекцию… Я… Я… сделала ему укол, как обычно. И он… Ему стало плохо. Я испугалась… Побежала за Роджером… Я уже все это вам рассказывала. Неужели я должна повторять это снова и снова? — В ее голосе послышались истерические нотки.
— Извините, миссис Леонидис. Могу я побеседовать с мистером Брауном? 
— С Лоуренсом? Но он ничего об этом не знает.
— Тем не менее, я хотел бы с ним побеседовать. 
Бренда подозрительно посмотрела на Тавернера: 
— Он занимается латынью с Юстасом в классной комнате. Вы хотите, чтобы его позвали сюда?
— Нет… Мы сами пройдем к нему.
Тавернер быстро вышел из гостиной. Мы с сержантом Лэмбом последовали за ним.
— Нагнали вы на нее страху, сэр, — заметил сержант.
Тавернер проворчал в ответ что-то неразборчивое. Мы поднялись по короткой лестнице и прошли по коридору в большую комнату, выходящую окнами в сад. Там за столом сидели молодой человек лет тридцати и красивый смуглый подросток.
При нашем появлении они подняли головы. Брат Софии Юстас посмотрел на меня, Лоуренс же уставился отчаянным взглядом на главного инспектора Тавернера.
Я никогда не видел, чтобы человек был настолько парализован страхом. Он встал, потом снова сел. И произнес голосом, срывающимся почти в визг:
— О… Э-э… Доброе утро, инспектор.
— Доброе утро, — резко ответил Тавернер. — Могу я побеседовать с вами?
— Да, конечно. Большая честь для меня. По крайней мере…
Юстас поднялся:
— Вы хотите, чтобы я ушел, инспектор? — В его приятном голосе отчетливо слышались враждебные нотки.
— Мы… Мы продолжим наши занятия позже, — сказал учитель.
Юстас направился к двери деланно развязной походкой. Уже на самом выходе он поймал мой взгляд, ухмыльнулся и чиркнул себя большим пальцем по горлу. Потом вышел, захлопнув за собой дверь.
— Итак, мистер Браун, — сказал Тавернер, — заключение экспертизы гласит, что смерть мистера Леонидиса наступила в результате отравления эзерином.
— Я… Вы имеете в виду… Мистер Леонидис действительно был отравлен?.. Я надеялся…
— Он был отравлен, — резко подтвердил Тавернер. — Кто-то налил эзерин в пузырек вместо инсулина.
— Просто невозможно поверить… Это невероятно!
— Вопрос в том, кому это было выгодно.
— Никому! Совсем никому! — молодой человек возбужденно повысил голос.
— Вы не хотите, чтобы при нашем разговоре присутствовал ваш адвокат? — осведомился Тавернер.
— У меня нет адвоката. Мне не нужен никакой адвокат. Мне нечего скрывать… Нечего…
— И вы понимаете, что все ваши показания будут записаны?
— Я не виновен. Уверяю вас, я абсолютно невиновен.
— Пока вас никто ни в чем не обвиняет. — Тавернер помолчал. — Миссис Леонидис значительно моложе своего покойного мужа, правда?
— Я… Я полагаю, да… То есть, конечно, да.
— Вероятно, порой она чувствовала себя одинокой? 
Лоуренс Браун не ответил. Он нервно облизал сухие губы.
— Должно быть, ей приятно иметь в доме друга приблизительно ее возраста?
— Я… Нет, вовсе нет… То есть я не знаю.
— И возникшая между вами симпатия, пожалуй, совершенно естественна.
Молодой человек горячо запротестовал:
— Нет! Ничего подобного! Я понимаю, о чем вы думаете, но ничего этого не было! Миссис Леонидис всегда относилась ко мне с пониманием, и я питаю к ней огромное — огромное! — уважение, но не более того… Не более того, уверяю вас. Это ужасное предположение! Ужасное! Я бы никогда никого не смог убить… Или подменить пузырьки с лекарствами… Или что-нибудь в этом роде. Я человек чувствительный и страшно нервный. Мне глубоко отвратительна даже мысль об убийстве… В призывной комиссии это поняли. Я по религиозным мотивам не могу убивать. Вместо службы в армии я работал в госпитале… Топил котлы… Ужасно тяжелая работа… У меня уже не было сил ее продолжать, когда мне предложили заняться преподаванием. И я старался как мог, занимаясь с Юстасом и Джозефиной… Она очень умный ребенок, но трудный. И все здесь были добры ко мне — и мистер Леонидис, и миссис Леонидис, и мисс де Хэвилэнд… И вот теперь произошла эта ужасная история… И вы подозреваете меня — меня! — в убийстве.