Джулия [1984]
Этот эпизод она описывала весьма неохотно и пренебрежительно. По причине слабого здоровья Майкл сделался брюзглив, отчего конфликтовал со всеми, везде и всюду.
— Мнил себя поборником принципов, последним честным человеком. Ну и кому это понравится?
За его непреклонность их сослали в Кент, но он и там продолжал рассылать в газеты язвительные письма о неправильном уклоне партии; за такую блажь его в конце концов повесили на улице перед полицейским участком в Мейдстоне [3], обязав присутствовать при казни его жену с ребенком. Крошка Джулия кричала и рвалась к отцу, а тот давно уж был мертв.
— Ну что ж… — говаривала Клара. — Видимо, ему стало легче, когда он снял с души такой камень.
Самые ранние воспоминания Джулии были связаны с Мейдстоном, который в то время служил местом политической ссылки. В круг друзей Клары входили те, кого сослали по самым разным причинам: один держал дома словарь немецкого языка, другой не надел красное на первомайскую демонстрацию, третий на соревнованиях по бегу обогнал сына партийного босса, кто-то написал пейзаж, в котором некий критик признал Евразию, кто-то проглядел опечатку, вследствие которой «Старший Брат» превратился в «Старший Брак». Всем ссыльным предписывалось носить на рукаве белую повязку, которая посредством определенного символа должна была указывать на совершенное преступление. В наличии, однако, имелись повязки только одного образца — для саботажников, с изображением деревянного башмака-сабо; такие повязки все и носили. За это горожане звали ссыльных «сабо» или «башмаками». Большинство составляли социалисты всех мастей, которые в глубине души рассматривали преступления своих ближних как провинности, несовместимые со званием истинного партийца, а свои собственные беды объясняли досадным недоразумением.
«Башмаки» постоянно собирались для обсуждений, которые заменили им деятельность как таковую. Обсуждали военные действия и партийный курс. Обсуждали декадентский материализм, ложную диалектику и мелкобуржуазный инфантилизм. Обсуждали навязанный им неквалифицированный труд и соглашались, что здесь они впустую растрачивают свои способности, хотя и получают исчерпывающее представление о нуждах рабочих, а значит, накапливают немалый познавательный опыт. Обсуждали свои прошения о восстановлении в правах, обсуждали еженедельные очереди в полицейском участке, где приходилось отмечаться, обсуждали поездку со своим незадачливым приятелем на вокзал и проводы того «на поселение». Обсуждали с таким пылом, словно обсуждения стали главным делом их жизни, которое при добросовестном исполнении позволит решить все проблемы мирового уровня.
По выходным они устраивали вечеринки, на которых не только беседовали, но и танцевали под граммофон или пели под гитару. Эти вечеринки отличались роскошным угощением, которое позже вспоминалось Джулии как нечто невероятное. Не странно ли, что Клара когда-то вымачивала три куриные тушки в сливках с пряными травами, а потом жарила их с инжиром? Что соседка считала хорошим тоном подавать к столу фрукты пяти видов, в том числе — непременно — африканский ананас? Что жена-итальянка одного анархиста готовила пасту со свежими помидорами и настоящими креветками, которые — такое яство! — выплевывала маленькая Джулия. Не менее же странным был фоновый шум: голоса полусотни людей, спорящих, смеющихся, танцующих под аккомпанемент джазовых мелодий и детских воплей. Это был первобытный веселый гомон, какого Джулия больше никогда не слышала, ни в общецентрах, ни даже на проводах отбывающих на фронт солдат.
Затем наступили дни, когда все разговоры ссыльных сосредоточились на ухищрениях, необходимых для сокрытия книг. Книги у них, как помнилось Джулии, разительно отличались от тех, которые она впоследствии видела в лито. Это были чудесные, тяжелые, одетые в ткань или кожу томики, из которых взрослые зачитывали пленительные рассказы о королевах, и чудовищах, и хрустальных башмачках, — книги, от которых исходил дружелюбный запах, какого уже более не существовало нигде на земле. Затем наступил тот вечер, когда ссыльные безропотно принесли эти книги на сожжение. Джулия помнила громоздкие тележки, подползающие к огневому холму, и отражение пламени в речных водах, и одобрительные выкрики, подхватываемые всеми ссыльными. И все равно в толпе их награждали тычками и пинками при виде белых нарукавных повязок с башмаком. Но еще хуже были воспоминания о «дяде» из партии, который приходил к матери Джулии по ночам и решал для них какие-то вопросы. Тогда Джулии приходилось вылезать из постели, чтобы, съежившись на холодных уличных ступенях, дожидаться ухода дяди. Однажды ночью пришел не один дядя, а трое, после чего Клара прижимала к себе Джулию, всхлипывала и разговаривала незнакомым хриплым голосом.
Но в конце-то концов, какое детство проходит без страхов? Когда такое бывало, чтобы ребенку не доводилось испытать ужас среди гигантов-взрослых, которых настигали внезапные удары судьбы и неизмеримая боль?
А вопросы, которые решал тот партиец, касались выбора для матери с дочкой сносного места поселения. Таковым оказалось провинциальное молочное хозяйство, где с одного боку раскинулись лагеря для политических заключенных, а с другого — военно-воздушная база. Подобная глушь пользовалась большим спросом, поскольку на Лондон уже упали атомные бомбы, а Второй Этап Безопасности сменился Первой Патриотической Чисткой. Каждый день показательно расстреливали сотни людей и еще тысячи забивали до смерти в полицейских застенках. В Мейдстоне стало небезопасно выходить на улицу с белой нарукавной повязкой.
Именно в поселке Хешем к Джулии пришло осознание, что жизнь ее несчастна. Она не выносила директоршу фермы, миссис Марси, которая урезала выдачу продуктов для Джулии с Кларой да еще грозилась донести на них за тунеядство. Она так и не смогла преодолеть страх перед коровами, даже после того, как сама, поработав дояркой, научилась их любить. Она страшилась школы, где тряслась от холода в неотапливаемой классной комнате, декламируя наизусть двадцать семь принципов ангсоца и Сто Заветов Старшего Брата и регулярно получая розги за неточности. А еще эта вонь из лагерей, которая то усиливалась, то ослабевала при перемене ветра, делая ненастоящим все, что в жизни было хорошего. На первых порах Джулия думала, что так пахнут немытые преступники, считая само собой разумеющимся, что те пахнут хуже всех прочих. Но однажды миссис Марси наморщила нос и сказала:
— Могли бы и поглубже их закапывать, — и с глаз Джулии спала пелена.
В этой новой жизни было два утешения. Одним служили социалистические молодежные союзы, в чьих клубах всегда было тепло от горячих угольев, лежали толстые ковры, звучала музыка и пахло свежей выпечкой. Самое первое объединение, рассчитанное на детей до десяти лет, называлось «Разведчики»; затем девочки переходили в «Мейфлауэр», а мальчики — в Соцмол. С возрастом их занятия почти не менялись. В ясную погоду они маршировали с игрушечными винтовками и играли в войну. Когда лил дождь, рисовали учебные плакаты и, сгрудившись вокруг пианино, распевали патриотические песни. В «Мейфлауэре» учили готовить: с этой целью поставлялись настоящие продукты, хотя некоторые ингредиенты каждый раз приходилось заменять картинками.
Главный вынесенный из союзов урок состоял в том, чтобы подозревать всех, кто старше тебя. Взрослые воспитывались еще при капитализме и тяготели к плохомыслию. Донести о таком пороке было священным долгом, и на этом поприще некоторые дети обрели устрашающий ореол из своих подвигов. Их удостаивали знаков «Орлиный глаз» и «Блюститель», за которые полагался дополнительный паек. Высшая награда, медаль «Герой социалистической семьи», гарантировала по достижении восемнадцати лет членство в партии, а также поступление в Лондонский политех. Однако для ее получения требовалось сдать хотя бы одного из родителей, а дети в поселке Хешем были в основном эвакуированными и сиротами: доносить им было не на кого. У Джулии, одной из немногих, родная мать была под боком. Другие дети завидовали — еще бы, это ведь золотая жила, тогда как взрослые втихомолку ею восхищались за то, что она так и не позарилась на это темное золото.