Порочные занятия (ЛП)

Моя рука поднимается, чтобы потереть затылок, и я оглядываюсь через плечо.
— Инстинкт выживания, наверное.
Все, что я вижу вокруг себя, это передняя часть белого фургона. Я не обращаю внимания на торчащую из-под него ногу, чтобы сосредоточиться на двух мужчинах, стоящих по обеим сторонам машин, и оба направляют свои пистолеты на профессора Сегала.
Он действительно все это подстроил, как сказал Один? Ничто в его действиях не говорило о том, что он это сделал. Если он организовал наше похищение, то почему сейчас? Ведь он мог забрать меня в любой из моих визитов к нему домой.
Он мог похитить меня, когда обманом пробрался в мою квартиру и заставил встать на колени.
— Невероятно, — голос Вира вырывает меня из мыслей.
Я поворачиваюсь к нему и хмурюсь.
— Хм?
— Я заподозрил что-то, как только он вошел в лекционный зал.
— Потому что он швырнул стул тебе в голову, когда ты играл на гитаре?
Вир замолкает.
Одна из дверей машины открывается позади нас, и мужчина прочищает горло.
— Мистер Бестлэссон? — я поворачиваюсь, встречаясь взглядом с водителем, который говорит: — Босс хочет, чтобы вы сели в машину.
Вир не обращает внимания на водителя, но адреналин, ранее поддерживавший меня, теперь падает, и я шатаюсь. То, что от меня осталось, наполнено такой тревогой, что мне хочется согнуться пополам и проблеваться.
Что с профессором Сегалом? Я хочу сказать что-то в его защиту, но это бессмысленно.
Мои колени подгибаются. Если я не сяду, то упаду.
Я дергаю Вира за руку.
— Ну давай же.
Водитель открывает заднюю дверь автомобиля. Я залезаю внутрь и сажусь на черное кожаное сиденье, мое зрение темнеет.
— Эй, Феникс, — Вир кладет руку мне на плечо. — С тобой все в порядке?
Его прикосновение слишком тяжелое, слишком горячее, слишком раздражающее. Пульс в голове учащается, каждый удар бьет по нервам, словно молоток. Я отмахиваюсь от него и качаю головой.
— Просто… просто дай мне минутку, ладно?
Он опускает окно, и я хватаю его за руку.
— Пожалуйста, не надо, — шепчу я. — Я больше не вынесу выстрелов.
Он закрывает его.
— Если его убьют, то он сам виноват.
— Что?
— Ты слышала моего дядю? — Вир прислоняется к спинке сиденья и раздвигает конечности. — Профессор все это время был похитителем. Он просто хочет спасти своего брата из тюрьмы, и ему все равно, кто еще пострадает.
— Почему ты уверен, что это правда?
— Я остался, чтобы послушать остальную часть их разговора, — отвечает он.
Этого не может быть. Я склоняю голову и смотрю на свои колени.
— Выглядело так, будто профессор Сегал спасал нас.
Даже когда я произношу слова, они звучат странно.
— Откуда ему знать, где именно перехватить фургон? — спрашивает Вир.
— Если бы он был поблизости и преследовал нас…
— Он должен быть на воскресном обеде с моим дядей, — Вир качает головой. — Почему ты пытаешься оправдать его, если он всегда был ублюдком? Он опозорил тебя перед всем классом.
Я скриплю зубами.
— Есть разница между простым комментарием и организацией нападения и похищения.
— Почему ты вообще его защищаешь?
— Я не защищаю, — отрезаю я. — Но в этой ситуации есть нечто большее, чем то, что говорит твой дядя.
— Тогда продолжай, — он скрещивает руки на груди.
Стук в голове усиливается, кажется, что череп вот-вот взорвется.
— Мне нужно пространство и тишина.
Он делает долгий выдох.
— Прости, Феникс, — он тянется через заднее сиденье и берет меня за руку. — Тебе тоже было тяжело.
— Ага, — убираю руку и запускаю пальцы в волосы.
Возможно, Вир смотрит на эту ситуацию сквозь призму своего негодования, но я не могу поверить, что профессор Сегал мог сделать что-то из того, о чем они говорят.
Горло пересохло, и я кладу руку на основание шеи. Почему он не отрицал этого, когда Один обвинил его в том, что он сын Криуса Ванира? Он только сказал, что человек в тюрьме не его брат.
Я прикусываю нижнюю губу. Профессор Сегал ведь не мог быть связан с этим монстром?
Воспоминания просачиваются сквозь сознание. Воспоминания о напряженных словах, которыми он поделился о своих родителях. Его отец был злейшим ублюдком, а мать — жертвой? Похоже, кто-то преуменьшает злобность Криуса Ванира.
 
Дверь открывается, и сердце подпрыгивает к горлу. Один залезает и садится на сиденье напротив.
Я не знаю, как описать его присутствие — удушающее, всепоглощающее или магнетическое, но оно засасывает весь воздух в машине, отчего я дышу с трудом.
Он пристально смотрит мне в глаза, и я задаюсь вопросом, не вхожу ли я в список подозреваемых в организации похищения Вира.
— Что вы сделали с профессором Сегалом? — выпаливаю я.
Его взгляд становится жестче, и мои внутренности превращаются в камень.
У Одина самое неприятное лицо в мире. Оно достаточно красиво для мужчины его возраста, но от него постоянно исходит неприятная энергетика. Глубоко посаженные глаза, длинный, тонкий, морщинистый нос, жестокие, опущенные вниз губы и острые скулы.
Если бы это была видеоигра, он был бы главным боссом.
Что в значительной степени подытоживает его положение в британском преступном мире.
— Хедвига Гофаннон, — говорит он с легким акцентом. — У вас с моим племянником был добрачный секс.
Я поворачиваюсь к Виру, открываю рот, но он энергично качает головой.
— Значит, слухи верны, — говорит он.
— Это не так, — выпаливаю я. — Кто вам сказал…
— Тихо.
Моя челюсть щелкает.
— Вир, после выпуска ты женишься на мисс Гофаннон.
— Что?
На этот раз, когда Один смотрит на меня, желудок непроизвольно скручивается.
Нет преступника более могущественного, чем человек, сидящий здесь с нами, но папа всю жизнь меня к этому подталкивал. Я сыта по горло его женоненавистническими разглагольствованиями и не собираюсь взваливать на свои плечи еще более жуткого тирана.
— Если у тебя есть какие-то возражения против брака, ты должна была подумать о них, прежде чем соблазнять моего племянника. Мы примем соответствующие меры с Декланом Дагдой и Гордоном Гофанноном.
Пока машина едет по дороге, я качаю головой из стороны в сторону. Моя тревога за судьбу профессора Сегала смешивается с собственной надвигающейся гибелью. Я не хочу, чтобы Один был моим родственником и, что более важно, я не хочу, чтобы Вир был моим мужем.
Я поворачиваюсь к Виру, который смотрит в окно так, словно не может вынести присутствие своего дяди.
— Скажи что-нибудь, — шиплю я.
Он опускает голову.
— Лучше не спорить.
— Правильно, — говорит Один.
— Что ж, я отказываюсь. — поворачиваюсь к старшему и хмурюсь.
— У тебя нет выбора.
Одину не нужно повышать голос, как папе. Он полная противоположность. Папа — провод под напряжением, плюющийся искрами, Один — вода. Глубокий, опасный поток, настолько чистый, что можно увидеть русло, но как только войдешь внутрь, поток унесет вашу жизнь.
Это не тот человек, которому стоит перечить, но я надеюсь, что он достаточно уравновешен, чтобы понять причину.
— Вир, — я бью его ногой. — Что случилось с парнем, который хотел стать музыкантом? Ты понимаешь, что говорит твой дядя?
Он склоняет голову, скрываясь под щитом светлых волос.
— Вир, — шепчу я.
— Мой племянник размышляет о том, как его глупое поведение могло привести к вашей гибели сегодня, — говорит Один. — Теперь он понимает важность послушания.
Еще одно различие между Одином и папой заключается в том, что Один хоть и по-своему извращенно, но заботится о племяннике. А это значит, что он, вероятно, не вытащит пистолет, если Вир неожиданно покажет яйца.
— А как насчет твоей карьеры в музыке? — говорю я Виру.
Его плечи поднимаются к ушам.
Мой взгляд устремляется к Одину, который откидывается на спинку сиденья, как злобный бог, готовый нанести удар.
К черту Бестлэссонов.