Стоп. Снято! Фотограф СССР. Том 2 (СИ)

Юля фыркает от смеха.
— Что копаете? — интересуюсь.
В дни юности я достаточно покатался по раскопкам, чтобы поддержать разговор. Это прекрасный способ выпить на природе. Приятели-историки оборудовали себе на государственные средства загородные берлоги и не вылезали оттуда месяцами. У одного даже лЕдник был. По технологии шестнадцатого века. Про полевые бани я вообще молчу.
— Мезолит, — к нам присоединяется третья студентка. — У неё русая коса и немного простодушное округлое личико.
— Скука, — вздыхает Юля.
— Не скажи, — спорит с ней третья, — вчера Ленка трапецию нашла, так ей одной банку сгущёнки выдали! В одно лицо!
Судя по тону девушки, лицо у Ленки после такого непременно должно треснуть.
Сгущёнка — третья по значимости валюта советской эпохи после водки и колбасы. Особое хождение имеет среди туристов, геологов и прочего бродячего народа. Заветные синие баночки даже в нищие 90-е можно было найти на турбазах. А ещё её можно варить…
Страдания третьей девушки по сгущёнке понятны. Фигура выдаёт в ней сладкоежку. Она не толстая, но пухлая в нужных местах, а грудь просто роскошна. Для местных была бы идеалом красоты. Берёзовская Венера.
В этот момент вспоминаю Женьку. Ему бы понравилась.
— А вас как зовут? — обращаюсь к ней.
— Татьяна, — та слегка краснеет
Лагерь просыпается. Из большой шатровой палатки тянутся на водопой сутулые хмурые фигуры старшекурсников. Один, привлечённый шумом, сворачивает в нашу сторону.
— Посторонний? — оглядывает он меня, — кто такой.
Старшаку тяжко. Глаза у него красные, волосы всклокоченные. На тощей шее подпрыгивает кадык. Пивка бы ему сейчас. Смотрит недружелюбно. У него есть надежда сорвать всю свою похмельную боль на ком-то конкретном. Но я уже обзавёлся лояльным лобби.
— Серёж, это корреспондент! Из газеты! — повисает на нём Юля, не стесняясь тесного физического контакта.
— Не корреспондент, а фотограф, — встревает Надя, недовольная, что её опередили. Она, вообще-то, меня первая встретила.
— Серёж, а может его чаем напоить?! — предлагает заботливая Татьяна.
Серёжа морщится оттого, что его встряхивают. Его явно мутит.
— Дежурным скажите, — мотает он головой, — пусть напоят и накормят. Завтракать будешь? У нас оладушки. — Он протягивает мне ладонь, — Серый!
— Алик! — я принимаю правила игры и представляюсь неформально. — От оладушков не откажусь.
— К Николаичу его проводите потом, — говорит Серый и теряет к нам интерес.
Его куда больше притягивает двадцатилитровая фляга с водой, которая стоит недалеко от костра дежурных. Пожар внутри требует влаги.
— Да что там за оладушки! — проявляет неожиданную хозяйственность Юля, — небось горелые всё.
По её виду понятно, что она бы такого точно не допустила.
— Зато со сгущёнкой, — мечтательно добавляет Татьяна.
— Куда тебе ещё! — щиплет её за бочок Надя.
Девчонки резвятся вокруг меня, с гордостью поглядывая на остальных. Они ведут меня по лагерю, показывая камералку, "лежбище слонов", так называется шатёр, где обитают старшаки, продуктовый склад, лопаты и прочие достопримечательности.
Время от времени я вскидываю камеру и щёлкаю. Мои спутницы в этот момент почтительно замолкают. Официальный статус и то, что я "при деле", а не шляюсь просто так, поднимает меня в их глазах на серьёзную высоту.
Оладушки действительно плоские и подгоревшие. Юля тут же обращает на это внимание и затевает перебранку с некой Ленкой, одной из дежурных. Это привлекает ещё больше внимания и пока я завтракаю, свита вырастает как минимум втрое.
Самые первые, Надя, Юля и Татьяна заключают между собой военный союз и дружно обороняют меня от окружающих.
Парни на раскопках тоже присутствуют, но их оттёрли на задний план. Во-первых, их явно меньше. Девушки в этом возрасте вообще более склонны к авантюрным поступкам, таким как спонтанные поездки, сомнительные знакомства и ранние браки.
Мужской пол уже в это время больше ценит уют, комфорт и мамины котлетки. Большинство их однокурсников сейчас чихают в пыльных архивах. А девушки любят простых романтиков.
 
Те немногие, кто всё же приехал на раскопки, старательно изображают равнодушие и скуку, чтобы сберечь остатки хрупкой самооценки.
К палатке руководства я подхожу во главе небольшой толпы. Профессор Аникеев, про которого я уже наслышан, похож на лешего. Лохматый, с большой всклокоченной бородой. Принадлежность к цивилизации в нём выдают только очки. Профессор подслеповато оглядывает нас, кажется, опасаясь стрелецкого бунта. Известие, что я из районки его заметно успокаивает.
— Так, ваши уже были, — говорит он и описывает даму, в которой я узнаю Нинель.
Поражаюсь её расторопности.
— Руководство приняло решение дополнить фоторепортажем, — импровизирую, — советское студенчество на передовых рубежах науки… уникальные находки… популяризация быта пролетариев доисторической эпохи…
Аникеев, слушая эту чушь, морщится как от зубной боли. Девушки в восторге.
— Вы, надеюсь, в статье это писать не будете? — говорит он.
— Я только фото делаю, — поясняю, — статьи другие люди пишут. Специально обученные.
— Хвала небесам, — облегчённо вздыхает профессор, — тогда делайте свои фото. Только на раскоп мы ближе к вечеру пойдём, когда жара спадёт. Вас это устроит?
— Мне так даже лучше, — отвечаю, — освещение больше подходит.
— Ну вот и ладушки, — профессор обводит мою свиту строгим взглядом, — девочки, а вы что столпились? На завтрак, а потом быстро в камералку!
Сзади меня раздаётся печальный стон. Праздник закончился, наступают трудовые будни.
— Можно, я пока быт поснимаю? — спрашиваю.
— Сколько угодно, — великодушно разрешает Аникеев.
Получив верительные грамоты и оставшись в одиночестве, я, наконец, заряжаю плёнку. Да, всё это время я ходил и щёлкал пустой фотокамерой. Зачем мне фотографии палаток и лопат? Люди и только люди.
Дежурная наливает половником чай в эмалированные кружки. Брюнетистая Юля кусает оладушек, недовольно морща нос. Надя скармливает свой завтрак приблудившейся местной собаке.
Эти снимки не пойдут в газету. Я набиваю руку. Привыкаю к камере. Заодно тренируюсь, подмечаю, ищу особенные черты их научно-походного быта. Это любитель доволен собой. Профессионал учится всю жизнь, получая кайф от самого процесса.
Фото потом Аникееву отдам. Это сейчас он молодой, да ранний. Скитается по задворкам и копает всякую ерунду. А в моём будущем заматереет, всерьёз займётся охраной исторических памятников и станет серьёзной фигурой. Хорошие отношения с таким человеком не повредят.
С фоторепортажем, думаю, тоже проблем не будет. Дам Подосинкиной хорошую фактуру, вряд ли она откажется. Так что я, получается, даже не соврал.
Ко мне тем временем привыкают. Только видно, что девчонки немного позируют. Но это их обычное состояние. В камералке они быстро приходят в себя. Работа там кропотливая и требует внимания. Найденные осколки каменных орудий надо отмыть, промаркировать и записать в журнал.
Мезолит — действительно скучнейшая эпоха. Даже топора каменного не найдёшь. Мамонты уже вымерли. За оленями и зайцами народ бегает с копьями и луками, а ножи делали наборными, вставляя в деревяшку каменные зубья как у пилы. С виду и не догадаешься, что эти обломки камня шлифовала человеческая рука многие тысячи лет назад.
— А как вы тут вообще время проводите? — снова завожу разговор.
— Да мы только позавчера приехали, — говорит Татьяна. — Песни поём… землянику собираем… на речку ходим… — перечисляет она.
На словах о землянике Надя с Юлей обмениваются быстрыми взглядами. Домашние девочки вырвались из-под родительского крыла и спешат быть взрослыми.
— А вы фото нам покажете? — спрашивает Юля.
— Могу даже подарить, если хотите, — говорю.
— Конечно, хотим! — они даже про находки забывают. — А когда?
— Через несколько дней, — объясняю, — я к вам ещё вечером сегодня приду. На раскоп.