Сталинский дворик
Тундра завораживала белым безмолвным сиянием, небольшой, но колючий и болезненный ветерок забирался под одежду, я никак не мог сосредоточиться на окружающей нас скудной красоте, делал снимки на мобильный телефон и то и дело поглядывал на Нелли. Она раскраснелась, ее пухлые губки приоткрылись, на солнце то и дело сверкали ровные снежные зубки.
Потом мы поехали к Кресту. Я стоял в обнимку с Нелли у парапета и осматривал полярную Венецию, красочную и нарядную, как картинки Кандинского, и думал о том, что же будет с нами завтра. Мне не хотелось завтра, мне, если честно, не хотелось лететь в Москву, в огромный, тяжелый и суматошный мегаполис.
Когда мы добрались до памятника каким-то убиенным революционерам, на мобильный телефон позвонил Петр и сказал, что на рейс объявили регистрацию. Нелли, услышав наш разговор, попросила таксиста ехать в аэропорт. И вот когда мы ползли по замерзшему заливу обратно, мне вдруг показалось, что нет ничего более ужасного и подлого, чем весь этот комплексный обед и никому не нужная сентиментальная поездка по городку, который я и так уже не раз видел.
«Меня всегда подводила моя порывистость», – подумал я и зачем-то поцеловал Нелли в губы, но она не пошла за мной в аэропорт. Она высадила меня у стеклянных стальных дверей, даже не помахала рукой, но я отчетливо услышал ее слова: «Спасибо, Миша».
Зарегистрировались мы с Петром одни из последних, но здесь, в маленьких городках и небольших аэропортах, принято ждать каждого пассажира, потому что каждый пассажир, как я говорил выше, ценен и важен. Может, он еще вернется сюда и принесет городку если не пользу, то благую весть или расскажет на Большой земле о необъяснимой ценности и цельности его жителей.
Мы с Петром взяли билеты рядом, самолет летел полупустой. Тут и там поперек кресел лежали желающие проспать весь полет пассажиры, между которыми происходила замысловатая борьба за свободные ряды.
Петр внимательно осмотрел весь салон и, улыбнувшись, сказал мне:
– Ну и где твоя девка?
А я почему-то закричал на него, не знаю, не сдержался и закричал:
– Нет, Петя, нет, Нелли не девка, Нелли – Ассоль, и тебе этого не понять, потому что ты родился в Москве и вырос в Москве, и любимый твой район Сокольники, и у тебя треклятая ипотека, а у меня траханная недостроенная дача, и не тебе судить Нелли.
Потом я встал и отсел от Петра на места повышенной комфортности, заплатил полторы тысячи рублей и отсел туда, где можно вытянуть ноги, хотя это странно и смешно – платить лишние полторы тысячи рублей в полупустом самолете.
А лайнер уже птичкой-невеличкой цокал лапками по бетонной полосе, и нам с Петром казалось, что мы летим, летим и считаем деньги в голове, потому что Петру надо платить за ипотеку, а мне строить дачу, и я вдруг понял для себя, что мне важнее всего Нелли, и я бы взял ее с собой, но у меня жена и дочка. Дочка выросла и учится в Дублине, и жена живет с ней. Я, честно, не знаю, зачем жена это делает, потому что дочка уже взрослая.
И тут Петр, как бы услышав, что я думаю, произнес: «Что делать, мы мужчины, нам некуда деваться, мы ездим по разным углам и ведем культурную работу, потому что твоя дочка в Дублине, а моя жена зачем-то взяла ипотеку, она думает, если отселить маму, то все наладится и наша жизнь приобретет нужный оттенок, а я ведь говорил ей, что дело не в этом, а просто надо любить жизнь, любить городок, любить родину».
Весь полет Петр с его двухметровым ростом, вжавшись в маленькое тесное креслице, спал, а я, сидя в шикарном кресле повышенной комфортности под выданным мне услужливым стюардом клетчатым шерстяным пледом, не спал и смотрел в окошко. Там, где-то внизу, проплывала земля, и где-то там были раскиданы городки и городишки. В каждом сидела своя Нелли, или Гала, или Стелла, и каждой из них хотелось уехать из своего городка, но они не понимали, что если ты родился в маленьком городке, то уехать из него невозможно. Он обязательно вернется к тебе, пусть даже через тридцать пять лет, потому что городок – это ты сам.
Когда самолет коснулся земли, все вскочили и стали хлопать, потому что пилот посадил машину плавно и правильно и потому что всем давно хотелось попасть домой, ведь перелет из городка занимает десять часов.
После выдачи багажа мы вышли с Петром на улицу и закурили, так как не курили весь полет, ведь сейчас запрещено дымить даже электронной сигаретой. Когда-то в 1996 году я летал в Сургут, и нас, курящих, отсаживали в хвост самолета, как смертников, и мы сидели и курили в полете как ни в чем не бывало. Сейчас представить это невозможно, поэтому мы стояли с Петром и курили уже по третьей сигарете – даже не потому, что нам хотелось курить, а просто потому, что соскучились по сигаретам.
В городке звенел мороз минус тридцать, а мартовская Москва встретила нас нулем градусов, и было хорошо и отрадно, что мучивший нас с Петром вопрос наконец-то разрешился. Мы вышли из здания аэропорта и долго спорили, на чем нам ехать, и в итоге остановились на аэроэкспрессе, который идет до Киевского вокзала.
В городке нам обещали показать северное сияние, но, к сожалению, случай не представился, и заядлый фотограф Петр, привезший с собой навороченную технику, остался без снимков.
Сейчас же он достал фотоаппарат и радостно щелкал виды ночной Москвы, которые для него, конечно, ничего не значили, потому что трудно смириться с Москвой, если ты был в городке.
И если бы у меня было две жизни, одну я провел бы в городке, чтобы не было мучительно больно никому и ни за что.
Другая жизнь
(Цикл коротких рассказов)
Зима
Каждый вечер я иду гулять и прохожу ровно семь километров. Пешком до Кузьминского парка от метро «Волжская» и обратно мимо церкви Николая II.
Если бы у меня была собака, я бы гулял с ней, но пса у меня нет, поэтому я иду в любую погоду и смотрю по сторонам или наблюдаю за небом: как плывут невесомые облачка, как птички летают в разные стороны. Что-то напеваю себе под нос или бормочу стишки какого-нибудь забытого поэта.
Сначала сын Алешка окончил институт и уехал программистом в Штаты. Я часто говорил ему: «Зачем?» Но он только твердил мне по скайпу раз в неделю, что жизнь – это скоростной болид на шоссе и если тебе удалось сесть за руль, то остановиться уже невозможно. Все несутся как сумасшедшие, и даже более того, существуют огромные штрафы, если едешь медленно. Сразу подойдут вышибалы с полосатыми жезлами и выкинут тебя на обочину промасленной ветошью. Будешь потом смердеть всю оставшуюся жизнь или сопьешься где-нибудь в далекой провинции у моря, так что тебя не заметят даже близкие родственники и друзья.
А потом жена Ася переехала в Египет. Как Алешка эмигрировал, так она и сказала, что терпеть не может этот тягучий бессмысленный снег, эту бесконечную, бескрайнюю тоску. Когда встаешь утром в январе и черным-черно за окном, когда выходишь вечером с работы и черным-черно за окном, когда ежесекундно чувствуешь душевный холод и невозможно от него избавиться, даже летом в тридцатиградусную жару на даче где-нибудь в деревне Давыдово.
Я, помню, тогда взял Асину ладонь, приложил к губам и ответил (или подумал, что ответил, возможно я промолчал):
– Тут так было всегда, это нормально, здесь зато паутинки в сентябре летают, как НЛО.
А Ася вырвала ладонь, отдернула от моих губ пальчики, посмотрела мне в глаза насмешливо и вызывающе, выдавив из себя:
– Я хочу прожить две жизни. Одна уже закончилась, – и стала собирать вещи, точнее раздавать, потому что зачем в Египте теплые вещи, если там можно жить в шортах на ее военную пенсию и ни о чем не задумываться.
Первое время я пытался писать Асе письма или звонить через Фейсбук, но постепенно, не сразу, как-то исподволь все эти звонки стали необязательны, словно уже нечего сказать или говорить ни к чему.
Вот ведь поезд, он отошел от станции и спешит по рельсам, ты же не будешь бежать за ним, хватаясь разорванным ртом за воздух, а встанешь, чтобы смотреть вдаль, или дождешься следующего.