Филе пятнистого оленя
— Представляешь, какая идиотская ситуация? И вроде обижать ее не хочется, и уйти она мне не дает — видимо, все ждала, что я вот-вот признаюсь в том, чего нет и быть не может. А за окном дикий ливень начался, а такси в ее районе не поймать. Хотя я уж и под дождь был готов, и в эпицентр смерча — лишь бы вырваться. А она все свое — любишь ведь меня, скажи, я же это и так знаю. Ну и пришлось ей сказать в итоге. Я, правда, постарался помягче — что любовь — слишком сильное чувство и слишком громкое слово, — а она не понимает. Ну что делать — сама вынудила. Извини, говорю, Лариса, в постели мне с тобой было приятно — но ничего большего я от тебя не хотел, а сейчас мне пора. Встал у двери, жду из вежливости, пока она меня выпустит, а она словно специально с замками возится так долго, будто сейф вскрывает. И все мне твердит, что никак не может оставить меня на ночь. Ну полный идиотизм! Я из ее квартиры пулей буквально вылетел, эмоции уже через край били, еле сдерживался — а пока такси ловил полчаса под проливным дождем, пока до дома доехал, злость уже ушла. Да и что на нее злиться — несчастный человек…
Я смотрела на него неверяще — нет, не ему не веря, но вспоминая, как все преподносила она. А он лежал, курил, глядя в потолок — и, наверное, видел там ее, а вот я, взглянув туда, ее не увидела.
— Самое смешное, что я через пару дней набрал Степанкину, а подходит она. Я с ней поздоровался вежливо, попросил шефа позвать — а она меня спрашивает, почему я ей не звоню? — Он хмыкнул насмешливо. — И говорит что-то в том плане, что ее отказ еще не означает, что она отказала мне совсем, навсегда. То есть опять намек на то, что мне ей надо признаться в любви или денег дать — а лучше и то и другое. Я чуть дар речи не потерял. К счастью, тут Степанкин трубку взял, а потом у меня опять поездки начались, и на студии я появился уже только месяца через полтора. Приехал — и, естественно, сталкиваюсь с ней. Я вроде бы незлопамятный, улыбаюсь ей, говорю что рад ее видеть — все же эффектная женщина и приятно вспомнить, как в постели с ней было, — а она меня отзывает в сторону. И в лоб — ты что, на меня обиделся? Да нет, говорю, какие обиды — у нас с тобой был такой отличный секс, я получил массу удовольствия, и ты, надеюсь, тоже, а чего еще желать? А она вдруг покраснела, глазами сверкнула и ушла… Ну вот и все — я удовлетворил твое любопытство?
Я кивнула только — у меня не было слов. И глотнула виски — теперь особенно остро чувствуя его вкус. Теперь все узнав и желая только наслаждаться. Без разговоров и глупых вопросов, без смеха. Только чувствовать — и ничего больше.
И он, посмотрев на меня внимательно, без улыбки уже — как-то тяжело даже посмотрев, так, что душно стало, ткнул свою сигару в пепельницу. Словно точку поставил. И я вдруг поняла радостно, что вежливое его «спокойной ночи» мы сегодня друг другу не скажем — потому что быть ей очень и очень неспокойной.
— Вы, кажется, говорили что-то непристойное, мисс?.. Что-то насчет того, что можно вас использовать? Не могли бы вы повторить это — или я просто ослышался?
Разве меня надо было упрашивать?..
…С ее уходом на студии ничего и не изменилось вроде бы. Поменялось только мое восприятие того, что меня окружало, — а это, увы, было для меня самым главным. Ну не могла я уже, сидя за исцарапанным выцветшим столом перед пачкой пожелтевших бумаг, чувствовать себя частью мировой киноиндустрии, ее винтиком, маленьким, но очень-очень важным. А причислять себя к тем, кто здесь бывал, мне совсем не хотелось.
А еще в жизни моей произошли изменения, настолько серьезные, что работа отошла на второй план. Вера в кино была утрачена, восторг давно превратился в презрение, денег мне более чем хватало, и мне вовсе не надо уже было заботиться о том, чтобы дотянуть до зарплаты. А посему сама необходимость присутствовать на работе стала весьма условной. Но я все же не торопилась никуда уходить — не из боязни, что все может еще вернуться на свои места, но желая сохранить зыбкую связь с прошлым. Как могла эта нитка, истрепанная, пропотевшая, почти невидная, помочь мне в грядущем? Я и сама не знала — даже не старалась понять.
Март был уже, необычайно снежный, холодный, но солнечный и восхитительный. Словно зима решила порадовать всех напоследок, чтобы сохранить о себе приятные воспоминания. И вата сахарная висела на ветках, и снег сверкал, словно битое стекло. И машины ползали по нашим переулкам все еще осторожно, как будто только учились передвигаться. А я сидела целыми днями в залитой солнцем комнате, почитывая Ирвина Шоу и попивая горячее какао. Внутри же у меня было спокойно и тихо, тепло и сыто, как в номере хорошей гостиницы. И табличка «Не беспокоить» болталась на двери в сердце, выражаясь метафорическим языком, повешена была на неопределенное пока время.
В один из таких дней, сонных и томных, Гриня принес на студию какую-то важную новость — и об этом можно было бы догадаться по блеску его невыразительных обычно глаз. Но принес ее тихо, незаметно. Хитроумно запрятав, словно кокаин перед таможенным контролем. И наслаждение ожидал, очевидно, получить не меньшее.
Он привез шефа, выпил, как водится, чашку кофе на кухне и явился по мою душу. Начав, как обычно, с традиционной фразы — «Когда отдашься, Анют?». Которая стала настолько ритуальной, что я бы очень удивилась, хоть раз в день ее не услышав. Может, даже спросила бы встревоженно: «А ты спрашивал сегодня, когда я тебе отдамся?..»
И он себе посыпал нетщательно пол цитатами самого разного рода — от рекламных слоганов до стихов периода символизма — что, безусловно, лучше. Утрамбовал это сапогами — новыми, кстати, и даже не такими безобразными, как прежние. Правда, сохранившими чудную особенность покорно принимать в себя заправленные брюки. А штаны, между прочим, тоже были новыми — из толстого бежевого вельвета. И шарфик от Пьера Кардена, дешевый, но чистый, довершал его облик. Гриня становился совсем уж пижоном. Очевидно, изменения в жизни происходили не только у меня — и так же, как и мне, шли ему на пользу.
Все прояснилось довольно быстро. Моя врожденная невнимательность помешала мне раньше заметить то, что Гриня пытался всем показать. Я еще не сразу поняла, почему он ходит как-то странно, прижав к груди лапку, словно заяц подстреленный. И спросила удивленно:
— У вас болит рука, Григорий?
И споткнулась тут же на полуслове, и ахнула.
— Боже мой, Григорий!.. Вас можно поздравить? Вы потеряли давно опостылевшую вам свободу?
Оно сверкало и искрилось на солнце, это кольцо. Переливалось всеми цветами радуги на безымянном пальце Грининой растопыренной торжественно пятерни. И было похоже на обмотанную вокруг фаланги толстую ленту конфетной золотой фольги.
Задвигались стулья, вопросы посыпались, кто-то затопотал по-ежиному в коридорах, и закипел на кухне чайник со свистком, возвещая о предстоящем торжестве. А Гриня внес гордо в комнату несколько бутылок шампанского и почему-то вафельный торт.
За столом, наспех накрытом, было шумно и дымно. И, как водится, все просто использовали повод, чтобы выпить, перенеся со своих рабочих мест за стол общие проблемы. Потому Гриню совсем не сразу начали расспрашивать. А зря — нам было что узнать.
— …Так как ты свадьбу-то справил, Гриша? — В голосе Ольги Петровны было любопытство, подогретое шампанским. — Небось в ресторане гулял, а?
— И в ресторане, и на тройке с бубенцами катались, ласка моя, Олечка Петровна, — ответствовал Гриня. — И у могилы солдата никому не известного были, и на смотровой площадке в Лужниках — все как в лучших домах. Цыгане нам весь вечер пели — так за душу брало, хоть плачь…
Гриня пил шампанское залпом, закидывая голову назад, и походил немного на пеликана с большим розовым зобом, сокращающимся интенсивно, проткнутым булавками пробивающейся щетины.
— Погуляли на славу, в общем. А потом, после второго дня уже, решил я молодой жене на свадьбу подарок сделать. — Гриня весь сиял. — В сберкассу пошел, снял деньги с книжки — у меня там как раз на «пятерку» новую отложено было. И в «Дом мебели» снарядился. Купил там кухню — так она у меня кухню хотела, аж дрожала вся. Белую, с серебряными ручками, как из кин американских. Вот и порадовал. Черт с ней, с «пятеркой» — важней всего погода в доме, верно я говорю?..