Бахир Сурайя (СИ)
— Нас не застанет в дороге?
— Застанет, — с таким уверенным пессимизмом подтвердил Камаль, что одеяло я все-таки выронила. Кочевник проводил его взглядом и, даже не пошевелившись, чтобы подобрать, добавил: — Добраться до Мааба мы бы все равно не успели, а пережидать бурю здесь или в дюнах — не имеет значения.
— М-да? — скептически уточнила я и мстительно встряхнула одеяло.
Но привычный к вездесущему песку кочевник даже не поморщился.
— Ложись. Проще показать.
Я проглотила нелестную характеристику арсанийского красноречия, послушно расстелила одеяло и оглянулась, но молох уже успел основательно зарыться в песок — наружу торчала только верхняя пара рогов.
— За него не бойся, — нетерпеливо посоветовал Камаль. — Он — порождение пустыни, и пустыня позаботится о нем сама.
— Последний раз, когда я проверяла, он был порождением двух других чистопородных молохов, — все-таки проворчала я, — и заботился о нем сразу десяток мастеров-муравейщиков.
Но откопать здоровенную ездовую ящерицу мне явно было не по силам, а Камаль не собирался ни помогать, ни комментировать, и спор заглох сам собой. Я свернулась клубком на одеяле, накинула его край себе на плечи и выжидательно уставилась на кочевника.
А он небрежно тряхнул головой, высвободив из-под тагельмуста крупные черные кудри, вытянул вперед обе руки — и мягко тронул в воздухе что-то, видимое ему одному.
Воздух отозвался тяжелым нарастающим гулом. Под смуглыми пальцами кочевника одна за другой вспыхивали магические струны, выстраиваясь в сложный извилистый рисунок — словно следы множества змей на песке. Плетение горело синевато-голубым, и свечение становилось все более плотным, пока не превратилось в сплошной круглый ковер, которым можно было бы накрыть всю нашу стоянку. Камаль неспешно перебирал пальцами, словно играя на десятиструнном барбете*, и заклинание отзывалось тягучей, струящейся мелодией, в которую голос мага вплетался легко и естественно, словно одно не могло существовать без другого…
А потом пение вдруг оборвалось на верхней ноте, и воцарившаяся тишина оглушила — всего на секунду, пока плетение не прошло сквозь наши тела и не впиталось в землю. Под моим одеялом что-то недобро завибрировало, но не успела я обеспокоиться по этому поводу и выдвинуть пару предположений сугубо физиологического толка, как песок вдруг с пронзительным свистом взвился в воздух.
Я застыла истуканом, и только это и позволило сохранить хоть какое-то подобие достоинства.
Песок взвился не весь разом, как мне с перепугу показалось поначалу, а стремительно образовал защитный купол наподобие тех, что опирались на городские стены, — с той разницей, что столичные плетения были абсолютно прозрачными, и для них не требовался целый ковер из магического плетения размахом во весь город. Но эффект был весьма схож: мерное успокаивающее гудение над ухом — и моментальная защита как от ночного перепада температур, так и от пронизывающего до костей ветра. Разве что городские плетения все-таки пропускали морской бриз и редкие дожди, а купол Камаля, кажется, удержал бы внутри и запаниковавшего верблюда.
А еще столичные защитные заклинания поддерживали усилиями всей гильдии. Конечно, оставался вопрос масштаба, но что-то подсказывало, что Камаль легко подменил бы десяток опытных магистров, а потом бы еще небрежно пожал плечами и прокомментировал:
— Бурю будем пережидать так же, — как будто не совершил только что магический подвиг на грани человеческих возможностей.
Впрочем… я вспомнила его «летучий огонек» размером с человеческую голову и машинально прикинула, что невероятный песчаный купол на поверку вполне мог оказаться какой-нибудь ловушкой для мышей — просто чуточку переразмеренной.
— Скажи честно, тебя оставили в оазисе Ваадан, потому что тебя даже свои боятся? — нервно хихикнула я — и осеклась.
Камаль дернулся, как от удара, тщательно замотался в тагельмуст и повернулся ко мне спиной, устраиваясь на ночлег. Ответа я уже не ждала, но все-таки смущенно пробормотала:
— Прости. Просто это… — забывшись, я обвела рукой ровный свод песчаного купола, — и правда впечатляет.
Камаль молчал так долго, что я уже начала судорожно припоминать дорогу назад, к оазису Ваадан, и прикидывать, успею ли я нанять там другого проводника — потому как этот меня дальше уже не поведет. Но потом он заерзал, явно сражаясь с собственным желанием обернуться, и все-таки буркнул:
— Спи. Поздно.
Я окинула взглядом его непоколебимую спину и, хихикнув уже искренне, свернулась клубком на одеяле.
Прим. авт.
Барбет — щипковый музыкальный инструмент. По виду — лютня лютней, но лютня — это неаутентично. И да, у автора даже близко нет музыкального образования.
Глава 5.1. Отражения
Он и пустыня — равны друг другу.
арабская поговорка
Я так и не поняла, что разбудило Камаля. Верблюд все еще спал, а о присутствии молоха вовсе напоминала разве что пара рыжевато-коричневых рогов, кончики которых бдительно торчали из песка, — никакой тревоги животные не испытывали определенно. Но Камаль вдруг приподнялся на локте, и от близкого движения проснулась и я.
— Что?.. — пробурчала я, сонно щурясь.
Сквозь редкие просветы в плетении защитного купола едва-едва сочился звездный свет, и его с трудом хватало, чтобы различить непоколебимый профиль кочевника, как обычно, поскупившегося на объяснения и вместо ответа небрежно поведшего рукой.
Задетая магическая струна зазвенела высоко и тонко. Защитный купол приподнялся, разом выпустив все тепло, сдвинулся — и осыпался песком в паре шагов от верблюжьего хвоста. Этого верблюд уже категорически не одобрил, но ограничился тем, что одарил хозяина презрительным взглядом и предусмотрительно отошел на безопасное расстояние. Рога в песке качнулись и скрылись целиком. Для молоха было еще слишком рано — да и для нормальных людей тоже.
Зато кочевник подорвался на ноги, бессознательно нашаривая рукояти мечей. Этого жеста оказалось достаточно, чтобы согнать с меня остатки сонливости, и я тоже поднялась — хотя что бы я могла сделать в реальной схватке? Тут бы выбрать, куда драпать, чтобы под ногами у Камаля не путаться… или для начала разобраться, от чего предстоит драпать, потому как стоя я тоже ничего особенно не увидела, а добиться толкового ответа от кочевника уже отчаялась.
Понадобилось еще несколько минут, чтобы из-за барханов показался темный силуэт какого-то бесформенного чудовища. А за ним — еще один. И еще.
Я уже начала разделять кочевничью молчаливую готовность сцепиться не на жизнь, а на смерть, когда один из силуэтов вдруг коротко рявкнул что-то неразборчивое и разделился на два: человек в укороченной джеллабе и навьюченный тюками верблюд. Два следующих силуэта претерпели аналогичные изменения, а вот четвертый внезапно вырвался вперед и начал приближаться к нам, сопровождаемый мерным гулом защитного плетения.
Звучало точь-в-точь как спешно активированный гильдейский свиток, и Камаль презрительно сощурился и расслабился, хотя выпускать рукояти мечей не спешил.
А я бессознательно отступила за его спину, кутаясь в шарф.
Рашед, конечно, обещал мне день форы, но хорошо обученные янычары вполне могли и нагнать нас, если… я мотнула головой, вытрясая панические мысли.
День форы — это немало. Пустыня исключала вариант пуститься в погоню налегке, прихватив только сменных лошадей: им нужна была вода и тень; верблюдов не заставишь часами бежать сломя голову, а молохов и вовсе ценили отнюдь не за скорость. Я ушла достаточно далеко, чтобы не беспокоиться о погоне.
Но это не значило, что можно было не бояться караванов из столицы. Мастер Мади был не настолько незаметным человеком, чтобы вовсе никто не знал ни о судьбе его приемной дочери, ни о ее «побеге». Мне оставалось только уповать на то, что вероятность случайно встретить знакомого посреди пустыни стремилась к нулю, и старательно прятать лицо в шарфе, обмотавшись им на манер тагельмуста.