Когда наступит тьма
Несмотря на это, ему уже давненько не приходилось ничего продавать, чтобы купить что-то новое, поскольку деньги притягивают деньги. Он даже перекупил когда-то проданные им рисунки Рамона Казаса[55] и туманный пейзаж Вансельса[56], растрогавший его до слез, когда он случайно увидел его опять на выставке в Таррасе: снова повесив его на стену у себя дома, он на коленях поклялся, что никогда больше с ним не расстанется. Изумительная вещь. Как можно написать капли тумана, покрывшие дремлющий лес? Подводя итоги своей жизни, Ж. Г. заключил бы, что дожил до пятидесяти трех лет и до сих пор не знает, какой период в истории живописи ему наиболее близок. Такова моя жизнь, милая Нина. Теперь расскажи мне о себе. К этому моменту мы уже будем есть второе. А на следующий день, вернувшись домой один, набравшись терпения, я снова буду любоваться восходящим солнцем Милле и, может быть, смогу исполнить то, о чем всю жизнь мечтаю.
Внизу, на площадке возле входной двери, их ждал водитель со скучающей миной.
– В Барселону. Ресторан «Кан Кортада».
– В такое время суток? – удивился шофер.
– Меня там ждут, – сухо ответил Ж. Г.
И открыл заднюю дверь, чтобы Нина села туда, где в ее тело должны были вонзиться четыре пули, которым предстояло ее настигнуть именно у первого светофора на шоссе Аррабассада. Они несколько минут ехали молча, и Нина места себе не находила, пока не напомнила ему, что он обещал рассказать ей, что означал анахроничный персонаж на картине, которая, по-видимому, принадлежала кисти Милле. Он не ответил, как будто был очень сосредоточен на том, как шофер ведет машину, или ему сложно было начать этот разговор. И наконец глубоко вздохнул и сказал, ты надо мной не смейся, но, когда я впервые увидел автопортрет Волтес-Эпштейн, я очутился внутри.
– В каком смысле, очутился внутри?
– В прямом. Иначе откуда мне было знать, что гардении на маленькой картине были желтые?
– Послушай, не говори глупостей.
– Я очутился внутри; а точнее, я просунул туда голову. Там был еще мужчина. И оба, и мужчина, и художница, почувствовали мое присутствие.
И после непродолжительного молчания сказал гораздо тише, а что до La paysanne…
– Что?
– Я хочу посмотреть ей в лицо.
– Она же нарисована со спины!
– Для этого мне и нужно очутиться внутри картины.
Они помолчали. Машина ехала плавно, водитель был хороший, и это помогало сохранить спокойствие, несмотря на вздор, который они друг другу шептали. Им было неизвестно, что автомобиль с достоинством приближался к месту их гибели. Тогда Нина чуть слышно сказала, я иногда мечтала спрятаться в симфонии Малера.
– Я тебя понимаю. Как я тебя понимаю.
Они замолчали, до финала оставалось совсем немного. Как в полусне, он продолжил, глядя перед собой:
– Бывает, что видна одна крестьянка.
– Она всегда стоит к тебе спиной?
– Она не совсем повернута спиной: чуть-чуть заметен ее профиль, как раз так, чтобы сделать ее привлекательнее… А иногда их там двое, или ничего, кроме пятен, не видно…
– А этот человек не может выскочить из картины наружу?
– Не знаю. В этом мне хотелось бы удостовериться.
– Страшные вещи ты говоришь.
Ж. Г. рассмеялся и сказал, если я когда-нибудь исчезну, ищи меня внутри моих картин. И с улыбкой:
– На всякий случай, начни с La paysanne.
Он взял ее за руку и прошептал ей на ухо: ты сегодня вечером куда-нибудь торопишься?
– До послезавтрашнего дня я совершенно свободна.
Ж. Г. приподнялся и обратился к водителю:
– Не ждите нас у ресторана, уже очень поздно.
– Как скажете, но я…
– Не нужно, не нужно. Оставьте нас там и поезжайте домой.
– Большое спасибо.
Еще два поворота. Ж. Г. взял Нину за руку, и она не отстранилась.
– Благодарю тебя за то, что не стала смеяться над тем, что я тебе рассказал.
– Что в этом смешного? Это скорее страшно.
– А прятаться в симфониях тебе не страшно?
– Я бы ужаснулась, если бы такое стало возможно. Предпочитаю жить мечтой.
– А я нет. Я не могу.
Автомобиль замедлил ход на въезде в жилые кварталы Барселоны, и на первом попавшемся им светофоре как раз загорался красный. Водитель плавно затормозил.
– Всеми десятью пулями выстрелили из одного и того же пистолета.
– Профессионал, – в третий раз повторил полицейский.
– По всей видимости. Недюжинное хладнокровие. Сначала он остановил машину на светофоре.
– Как?
– Нажал на кнопку пешеходного перехода.
– А откуда он узнал, что подъедет именно эта машина?
– Кто-то его предупредил. Может быть, вон оттуда.
– Вы уже осмотрели пригорок?
– Никаких следов; но иначе и быть не могло. А потом сделал так, чтобы водитель открыл окно.
– Может, он так и ехал с открытым окном.
– В такой холод маловероятно. – Он потер руки, чтобы придать этому замечанию больший вес. – Как бы то ни было, по какой-то причине водитель опустил стекло. Тогда он выстрелил ему в лицо, а потом укокошил тех, на заднем сиденье. Хладнокровно. Расчетливо: все до одного мертвы.
– За две минуты?
– Еще быстрее.
– Кто-нибудь из сообщников ждал его, чтобы скрыться с места преступления?
– Вполне возможно.
– Где ключи от машины?
– Их пока не нашли. Наверное, убийца их себе забрал.
– А свидетели что говорят?
– Я услышал глухие хлопки, когда шел по обочине дороги.
– Пешком?
– Да. Я вышел прогуляться. Я живу недалеко, и врач сказал мне, что каждый день, в общем…
– Да, я понял. И что вы увидели?
– Остановившуюся на красный сигнал светофора машину. Ничего из ряда вон выходящего.
– А я в машине стоял на светофоре прямо за черным «BMW» и подумал, не зевай, разиня, уже зеленый горит, остолоп! И давай моргать ему дальним светом, и говорю ему, козел, зеленее не будет, а потом вышел из машины, злой как цербер, или как оно там называется, потому что я этих фокусов терпеть не могу, и когда уже увидел водителя, а фонари горели тускло, но я увидел, что он смотрит на меня так жалостно, и говорю ему, блин, шеф, ехать-то будем или как, и тут я понял, что он только одним глазом на меня смотрит, тут меня наизнанку, блин, и вывернуло. Да, да. Моя это блевотина: я ведь… Ну хорошо: затошнило меня чуток, и вот. Но я его пальцем не трогал, а? Я невинен как ягненок, в некотором роде.
– Там что, правда внутри еще мертвые лежат? Нет, я никаких хлопков не слышал. Я с собакой гулял, я всегда с ней гуляю после работы, понимаете. И вот, стоит тут машина. Нет, транспорта тут мало в эти часы. И кого тут пришили? Русских мафиози?
– Простите, но вопросы задаю я.
– Ладно, ладно, дошло уже.
– То есть толку от свидетелей ровным счетом никакого.
– Ну да, как водится.
«Зверское убийство Ж. Г., известного филантропа и коллекционера произведений искусства. В ходе жестокого нападения, совершенного на первом километре шоссе Аррабассада, также погиб водитель Ж. Г. и еще одна жертва, личность которой до сих пор не установлена».
– Зачем же они пишут, что не установлена, когда мы знаем, что ее зовут Нина Алтет?
– Чтобы дать время…
– Кому? – настаивал белобрысый.
– Она замужем.
– Была замужем.
– Ну хорошо, была.
– И какое нам дело, была ли она замужем?
– Она была замужем, но не за Ж. Г.
– Шуры-муры.
– С мужем до сих пор связаться не удалось.
– До сих пор?
– Он был в отъезде.
– Видимо, придется разузнать о нем побольше.
– Всю подноготную. Мужья всегда под подозрением.
Несколько дней спустя только очень немногие усмотрели связь или почувствовали разницу между похоронами Ж. Г., важным событием для людей, вращавшихся в столь же высоких сферах, что и виновник торжества, на которых присутствовали политически значимые лица, причастные к управлению культурой, и многие деятели искусства, но почти совсем не было близких родственников, и похоронами Марии Алтет, которую друзья звали Ниной[57] Алтет или просто Ниной. Ее муж, человек слишком преклонного возраста для женщины, в которой столь бурно кипела жизнь, дорого бы дал за то, чтобы оказаться на ее месте, вместо того чтобы проходить через подобное испытание. Он сидел потупившись, со все еще озадаченным видом и не поздоровался практически ни с кем из собравшихся на поминки, а собралась там исключительно ближайшая родня, если не считать пяти журналистов, надеявшихся состряпать приличный репортаж. Несчастный вдовец был настолько задавлен горем, недоумением и стыдом, что предпочел бы, чтобы похороны проходили без всякой помпы, как можно скромнее, против чего семья покойной единодушно восстала.