Сумерки грядущего (СИ)
Внутри оказался небольшой, скудно меблированный кабинет: стол, пара стульев и шкаф с бумагами у стены. За столом Кудрявцев разглядел миловидную черноглазую женщину в красной косынке, кожанке, на которой сиял орден Красного Знамени, и папиросой в зубах. Перед ней на столе лежала газета, на которой матово поблёскивал наган. Опять оплошность меминженеров: эмансипированная черноглазая в своём комиссарском облачении — явный реликт — была бы уместна в начале двадцатых, но никак не в период коллективизации. Хотя, кто знает, может, некоторые до конца жизни срослись с косынкой и кожанкой.
— Ты к кому, контрик? — сухо осведомилась эмансипированная особа, неприязненно зыркнув на городской плащ вошедшего и пододвинув к себе наган поближе.
— К председателю, — осторожно ответил Кудрявцев, с опаской глядя на оружие.
— А сам-то ты кто такой? — Комиссарша насквозь прострелила Евгения чёрными глазищами.
Вспомнив, что советские люди очень любят всякие документы и прочие бумажки с печатями, спохватившийся оперативник вынул из нагрудного кармана плаща мандат и предъявил его Берте Соломоновне. Та, кривя рот в усмешке, ознакомилась с документом, и подняла глаза на посетителя:
— Поэт, значит… — многозначительно произнесла она. — Вирши ваяешь, гражданин Культиватор? Ну-ну… Будь моя воля, писака, я бы вашего брата через одного к стенке ставила! Пользы обществу от вас никакой, только леса зря переводите, бездельники. Белоручки! И контры среди вас — как грязи!
— Мне бы председателя… — осторожно напомнил Кудрявцев, немного озадаченный выпадом Берты Соломоновны.
Вполне вероятно, что в ответ невменяемая секретарь-осведомитель разразится лекцией о международном положении или ещё чем-нибудь в этом роде: прошляки в тридцатые годы на этом повёрнуты. А то ещё и пальнёт сдуру в «контрика»! Но, к счастью, этого не произошло.
— Которого председателя? — поинтересовалась черноглазая. — Сельсовета, колхоза?
— Э-э-э… первого.
— Он на расстрел пошёл с сотрудниками ГПУ, — сообщила Берта Соломоновна. — А потом в район поедет, свежие доносы повезёт.
— Ясно. Тогда второго.
— Занят! — неожиданно сурово отрезала комиссарша и нахмурилась.
— А когда освободится?
— Понятия не имею! — Вдруг секретарь встрепенулась, озарённая какой-то идеей. — Тебе организовать досуг, пока он занят? Могу устроить встречу с учениками младших классов. На тему «Поэзия как оружие в борьбе с неурожаем».
— Нет, спасибо! — вежливо отказался «поэт». — Я лучше на улице подожду.
— А что такое, контрик? — подозрительно прищурилась Берта Соломоновна. — Тема не нравится? Ну, извини, мы тут люди простые, нам твои воздыхания о луне и розах неинтересны. В стихах должна быть отражена жизнь: борьба за народное счастье, битва за урожай, пролитая кровь борцов революции…
Неизвестно, сколько бы продолжался поэтический диспут между представителями разных слоёв общества, но тут распахнулась дверь в кабинет Берты Соломоновны, и в проёме показался рослый матрос.
— Почему это я занят?! — спросил он с агрессией и, покачнувшись, схватился за ручку двери.
— А я говорю, занят! — сварливо возразила ему комиссарша.
— Не занят! — заупрямился матрос. — Товарищ издалека прибыл, а ты его спроваживаешь. Пойдём со мной, братишка!
Председатель и поэт перешли в соседний кабинет, по обстановке который в точности напоминал предыдущий.
— Присаживайся, товарищ, в ногах правды нет, — великодушно предложил матрос. — Не часто поэты нас навещают. Как звать тебя, величать?
Кудрявцев назвался. Дурацкое имя, выдуманное меминженерами, матроса не смутило.
— А меня — Степан Чеботарь, можно просто Стёпка! — ответно представился председатель.
Евгений пристально посмотрел на матроса и прищурился. Жёлтая аура — порожденец, образ актёра Виктора Холодова, навсегда вписавшийся в историю. Кудрявцев оглядел стол и понял, что председатель действительно был очень занят. На столе стояла наполовину опорожненная четверть мутной самогонки, захватанный стакан и миска с квашеной капустой — источник отвратительного кислого запаха. Неудобно извернувшись, одной рукой председатель расстегнул матросский бушлат, обнажив несвежую тельняшку, другой пошарил в столе и выудил второй стакан, не чище первого.
— Ну-ка, братишка, давай-ка мы с тобой за встречу и за знакомство… — суетился матрос, разливая мутную жижу. — Праздник у меня сегодня, в партию я вступил пятнадцать лет назад. По солёной Балтике тогда ходил. Эх, жизня!..
— Давай! — вздохнул Кудрявцев, поняв, что от застолья ему не отвертеться. — Праздник без водки, что аватарка без фотки.
Собеседники чокнулись и выпили под кислую капусту за партию и солёную Балтику. Евгений прислушался к внутренним ощущениям. Сколько лет по мемориуму ползал, а всё не мог привыкнуть, что вкус пищи и опьянение ощущаются как в реале. В голове зашумело, и Стёпка слегка раздвоился. Матроса же потянуло на философию.
— Надоело, братка, сил нет! — словно продолжая начатый разговор, пожаловался Степан. — Почитай, с семнадцатого года революцию делаю. Кровушки на мне, как дерьма в привокзальном сортире! В Гражданскую мирное население на тот свет отправлял пачками, потом председателем поставили — опять казнить приходится. Начальство план по кулакам требует, а где их столько набрать? Вот и приходится для процентовки в распыл пускать и середняков, и бедняков, кто поумнее да похозяйственнее. А всё ради чего? Ответь, братишка!
Холодову крайне не хотелось ввязываться в застольные философские беседы, он пробурчал в ответ нечто дежурное. Ответ матроса удовлетворил, и он разлил по второй.
— А всё из-за неё! — выдал свою версию Стёпка, забыв про наполненный стакан. — Из-за благоверной моей. Супружницы дражайшей, Берты свет Соломоновны. Кровищу любит, жуть просто! Почитай, каждую неделю требует: дай кого-нибудь расстрелять, дай, и ещё дай, и снова дай! Как жить с такой?!
Чеботарь без тоста залпом опорожнил стакан и пьяно взрыднул:
— У других бабы как бабы. А моя… Днём по селу шарашится, людей пугает наганом. А ночами Энгельса читает и меня заставляет конспектировать.
— Да уж… — посочувствовал Кудрявцев, не зная, как перейти к разговору об уничтоженной Бобровке.
Надо попытаться расспросить как следует об мёртвой деревне у пьяного председателя и выпросить подводу. Самому любопытно посмотреть, как это большевики сумели из нежити организовать образцовую бригаду. Но застольный разговор никак не сворачивал в нужное русло.
— Поскорее бы уж жён обобществили! — мечтательно произнёс матрос, наливая себе третью порцию. — Мы уже и общий дом-коммуну подготовили из бывшей конюшни, и одеяло огромное сшили, чтобы весь колхоз под ним спал…
Он игриво подмигнул поэту и заговорщицки подтолкнул его локтем.
— Тут у Мишки-кузнеца жёнушка есть, Анфиска. Ох, до чего ж складная баба, ядри её в корень! — Чеботарь жестами изобразил степень ядрёности Анфиски. — С такой я бы обобществился! Ночами бы напролёт Энгельса штудировали!
Тут матрос поднял глаза и осёкся. В проёме двери стояла, подбоченясь, его супруга Берта Соломоновна. В её правой руке Кудрявцев заметил наган.
— А, пожаловала Железная Берта! — пьяно обрадовался Стёпка. — Выпить захотела с матросской душой? Ну, иди сюда, ненаглядная, налью!..
Комиссарша с выражением крайнего презрения оглядела загаженный стол со следами пиршества и перевела взгляд на Кудрявцева. Тот невольно поёжился и отвёл глаза.
— Конспектировать, говоришь, устал? — язвительно спросила Железная Берта, переведя взгляд чёрных глаз на осоловевшего супруга, и презрительно усмехнулась. — А что с тобой ещё ночами делать, пьяница? Ты всю силу свою пропил, мужик называется! Только и остаётся Энгельсом развлекаться.
— Не трожь товарища Энгельса, контра! Побойся бога! — вскричал матрос и начал с грозным видом выбираться из-за стола.
Видать, привыкшая к таким выходкам супруга, Берта даже не шелохнулась.
— Ещё об Анфиске мечтает, слабак! — подлила масла в огонь комиссарша. — Жеребец-теоретик!