Стилист (СИ)

— Помню, — буркнул тот, — за ней потом родственники пришли… Похоже, и вам придётся с нами прогуляться, гражданин Бестужев, до выяснения личности.
Далее мы втроём вышли в ночную прохладу столицы, заставившую меня поёжиться. Пока шёл под конвоем, думал, что так и буду держаться выбранной линии. Ни по каким уголовным делам я не прохожу, в преступлениях против свободы и личности не замечен (если не брать в расчёт заимствованные продукты и одежду у Яхонтовых), сверятся с портретами объявленных во всеросс… пардон, всесоюзный розыск… Конечно, может попасться похожая физиономия, но у меня на спине имеется характерная примета в виде татуировки дракона. Любой более — менее грамотный специалист определит, что она не первой свежести, так что похожий на меня потеряшка или отец — беглец вряд ли успел бы за такой короткий срок обзавестись столь красочной и в то же время поюзанной татуировкой.
Допрос в пропахшем табачищем Красносельском РОВД вёл дежурный летёха. Записав мои слова, попросил выложить всё из карманов, и тут мне пришлось слегка поволноваться. Оказалось, что в кармане плаща имеется дырка, куда, скорее всего, перстенёк и провалился, хотя я и не собирался его выкладывать на стол. Прикарманят и скажут, что так и было. Будем надеяться, что перстень не выпал на асфальт, пока меня конвоировали в РОВД, а лежит где — то внизу за подкладкой.
Затем, когда я выложил на стол оставшиеся купюры с мелочью, мне было предложено раздеться. Лейтенант слегка офигел, увидев на моей спине разноцветного дракона.
— Интересно, интересно… Откуда это у вас?
— Что откуда? — прикинулся я дурачком.
Он достал небольшое зеркальце, встал сзади меня и попросил обернуться, дабы я разглядел татуировку.
— Ни хрена себе!
Ну, надо же было как то разыграть удивление, я же типа память потерял. Не рассказывать же я, что мне этого дракона набили в Таиланде за 75 американских долларов.
— Что, впервые видите?
— Впервые, товарищ лейтенант.
Тот зафиксировал «характерную примету» в протоколе и пригласил немолодого, заспанного эксперта — криминалиста. Тот неторопясь «откатал» мои пальцы, которые я затем отмыл в местном сортире.
— Утром придёт начальство, решит, что с вами делать, — устало констатировал лейтенант, прежде чем отправить меня в ИВС.
Изолятор представлял собой освещаемое тусклой лампой в металлической сетке помещение с голыми дощатыми нарами и стенами, хаотично заляпанными застывшими нашлёпками цемента или бетона, я не настолько разбираюсь в стройматериалах. Представил, что будет, если по такой «стиральной доске» протащат физиономией, и невольно вздрогнул.
В хате я был не первым, помимо меня здесь обитали ещё трое. Один, свернувшись калачиком, дрых в углу, неплохо так похрапывая, и на моё появление никак не отреагировал, а ещё двое, похоже, страдали бессонницей, они сидели на одной шконке, поджав под себя ноги по — турецки.
— Тебя как звать — то, бедолага? — спросил один из них, коренастый.
— Алексей, — сухо ответил я.
— Лёха, короче… А я Витёк, погоняло Болт, слышал? Нет? А это Кирюха — Червонец, братан мой кровный. Тя за что замели?
— На вокзале ночевал, документов нет, а память отшибло, помню только, как зовут, и всё.
— Чё, ваще ничё кроме имени не помнишь?
— Неа.
После этого подельники потеряли ко мне интерес. По повадкам говоривший явно уголовник, да и у второго рожа не лучше, хотя первый в этой паре ярко — выраженный лидер. А я расположился на свободных нарах, свернув плащ в виде подушки, лёг и попытался уснуть. Нет, что — то теперь уже не шёл сон, на досках было ещё твёрже, чем на вокзальном кресле, да и вроде бы за маленьким зарешечённым оконцем уже начинало светать. Сколько сейчас: четыре часа, пять? Значит, пару — тройку часов на вокзале я всё же вздремнул.
Между тем те двое решили, видно, под утро вздремнуть, вон уже как бы посапывают. А меня интересовало, что там с моим перстнем? Ну — ка я по — тихому прощупаю подкладку. Приняв сидячее положение, я тихо развернул плащ и принялся ощупывать пальцами ткань. Ага, похоже, вот и он. С души будто камень свалился. На всякий случай, перебирая пальцами, я наощупь подогнал его к карману, сунул в него другую руку и через дырку вытащил перстень наружу. Сияет, красавец, даже в тусклом свете зарешечённого ночника. Не то что я люблю всякого рода безделушки, но этот перстенёк, помимо пары дорогих пломб, практически единственная память о той эпохе, откуда я свалился в расцвет правления Леонида Ильича. Да и, чего греха таить, в случае нужды даже на каком — нибудь чёрном рынке я смогу выручить за него приличные деньги.
 
— Оп — па, а чё это у нас такое?
Голос Болта заставил меня сжать перстень в кулаке. Уголовник неторопясь сполз со шконки, и вразвалочку направился в мою сторону. Червонец, снова усевшись по — турецки, щерился гнилыми пеньками зубов.
— Слышь, земеля, ты кулачок — то разожми.
— Больше тебе ничего не разжать?
Я сразу выбрал такой тон, решив, что ни в коем случае не должен давать слабину, а в крайнем случае постараюсь за себя постоять.
— Не понял… Слышь, сука, ты чё, берега попутал?
— Если я сука, то ты петушило.
В уголовной среде нет более тяжкого оскорбления, чем намекнуть, что человек принадлежит к касте опущенных. Это знал даже я, никогда не сидевший, а нависавший надо мной урка мгновенно пришёл в ярость.
— Урою, блядина!
Предвосхищая удар, я выставил вперёд локоть левой руки, который и принял на себя кулак оппонента. Страдальческий крик заставил проснуться даже дрыхнувшего в углу доходягу. Представляю, насколько это больно, если даже у меня рука на несколько секунд попросту онемела.
Палыч мне всегда говорил: «Первая атака должна сразу выводить соперника из строя». Пока я только блокировал чужую атаку, а теперь настало время провести свою. Претворяя в жизнь наказ Палыча, я действовал жёстко. Урка как раз удачно согнулся, со стоном и матом тряся травмированной конечностью. Удар под названием Chin jab, то есть раскрытой ладонью в подбородок, благо что перстень оставался зажат в левой руке, отправил Болта на цементный пол. Уголовник застыл без движения, а его подельник оказался не робкого десятка, сорвавшись с места с заточкой в руке. Как он её пронёс в ИВС? Да мало ли у уголовников разных приёмов. Раздумывать над этим мне было некогда. Всё тот же Палыч учил меня, что пытаться выбить нож из руки противника — занятие чреватое получением травмы, куда проще и действеннее ударить ногой в колено, что я и проделал с огромным удовольствием. Червонец, прыгая на одной ноге, орал не так сильно, как Болт, но у меня создалось впечатление, что удар стопой в коленную чашечку нанёс приличный урон его здоровью.
От следующего удара меня предвосхитил звук открываемой двери. На пороге стоял давешний лейтенант, сурово оглядывая поле боя.
— Та — ак, и что это такое здесь происходит?
Болт зашевелился и со стоном, сопровождаемым матюгами, принял сидячее положение, тряся контуженной головой. А Червонец уже успел каким — то образом избавиться от заточки, процедив сквозь зубы:
— Этот вон… Ни с того ни с сего налетел на нас. Бол… Витька́ оглушил, а мне ногу повредил. Колено точно сломал, сссука. А — а — а….
В ответ на вопросительный взгляд лейтенанта я пожал плечами:
— У меня другая версия, я сам едва не стал жертвой нападения этих молодых людей. Что — то им во мне не понравилось, пришлось защищаться.
— Я смотрю, драться вы умеете, — вздохнул служивый. — Ладно, Бестужев, пойдёмте, посидите в дежурке, а то ещё что — нибудь тут учудите. Начальство пускай потом разбирается, а мне ещё придётся рапорт писать. А вас, — это уже в адрес уголовников, — утром осмотрит врач. И не вздумайте мне тут чудить, а то быстро к хулиганке срок схлопочите и отправитесь намоленными путями по этапу.
Начальство в лице майора с усталым лицом заявилось ровно в 8 утра. Я кемарил на лавке, свесив небритый подбородок на грудь, когда меня растолкали и провели в кабинет, на двери которого висела табличка: «Начальник ОВД по Красносельскому району г. Москвы майор Дерябко К. В.» Сам Дерябко К. В. сидел за столом, позади него стену украшали портреты Брежнева и Дзержинского.