История одной семьи
Annotation
Стоило закрыть глаза, и я почувствовала, что лечу. Раз, два, три…
Стоило закрыть глаза, и я могла изменить реальность, перестроить ее на свой вкус. Раз, два, три…
Обитатели городка Бари на юге Италии называют Марию Малакарне — дурное семя. Такое прозвище еще в детстве дала ей бабушка за неукротимый взрывной нрав. У маленькой смуглянки гордый характер, и соблюдать суровые правила района, в котором она выросла, для нее хуже смерти. Единственная отдушина Малакарне — дружба с одноклассником Микеле, неуклюжим толстым мальчишкой, таким же изгоем, как и она сама.
Годы идут, Мария взрослеет, и в ней зреет стремление убежать от грязи и жестокости родного квартала. Вот только старый город не отпускает ее, крепко опутывая невидимыми нитями родства с бедными ветхими домишками и древними камнями мостовых.
Грубый и нежный, пронизанный солнцем и соленым бризом, роман Розы Вентреллы поднимается до уровня шедевров итальянского неореализма, рисуя ностальгические картины жизни Апулии.
Роза Вентрелла
~~~
Небольшой пролог
Маленький мир
1
2
3
4
Сокровенные слова
1
2
3
Мгновения счастья
1
2
Время воспоминаний
1
2
3
Там, где все начиналось
1
2
3
Там, откуда нет возврата
1
2
3
4
В рай берут не всех
1
2
3
Сезон прощаний
1
2
3
4
Сегодня, первые шаги
1
2
3
4
Словно камни в море
1
2
3
Песок в глаза
1
2
3
4
Дурное семя
1
2
3
4
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
Роза Вентрелла
История одной семьи
В самом сердце Апулии, в небольшом городке Бари, подрастает девочка по имени Мария Де Сантис, которую за своеволие и резкость прозвали Малакарне — дурное семя. Она живет с мягкой и покорной матерью, жестоким отцом-тираном и двумя старшими братьями: спокойным красавцем Джузеппе, всеобщим любимцем, и злобным Винченцо, которому не хватает сил противостоять скверне бедного квартала Сан-Николо. А еще у Марии есть друг Микеле, и только ему она поверяет свои самые сокровенные тайны. Несмотря на враждебность окружающих, дружба девочки и мальчика крепнет, перерастая в романтическую любовь.
Истории взросления Марии и посвящена поэтичная семейная сага Розы Вентреллы. Здесь любая деталь имеет значение, и даже ветхие домишки Бари отражают внутреннее смятение героини, пронизывая текст целой симфонией ярких ароматов и чувств.
~~~
Двум самым важным для меня женщинам — моей дочери и моей матери
Когда меня накрывает предательской волной ностальгии, я снова вспоминаю отца таким, каким увидела его тем майским вечером много лет назад. Круглое лицо, потемневшее от солнца, одутловатое и печальное. Жидковатые усы цвета жевательного табака; губы, которые со временем истончились, так что линия рта стала похожа на лезвие ножа; бескозырка на голове. Он стоит, сгорбившись, на самом носу своей лодки, пытается распутать сеть, перед тем как забросить ее в море. И молчит. Иногда поворачивается и смотрит на меня. Тонкие губы кривятся в той гримасе осознания и принятия своей участи, что порой отмечает людей определенного возраста. Отец никогда не был особенно болтлив. Выплевывал слова, будто яд, а потом снова прятал их внутри себя. Лодка до сих пор пахнет свежей краской, и название, выведенное блестящей синей эмалью, теперь еще больше бросается в глаза. «До свидания, Чарли» — так он назвал лодку, как фильм с Тони Кёртисом; все говорят, что мой отец ужасно на него похож. Совсем недавно был праздник святого Николая[1], и суда, пришвартованные в порту, все еще убраны лентами и сине-красными гирляндами, а на носах красуются бумажные фонарики и лики святого. Я молча смотрю на отца. Взгляд мой безжалостен. Одной рукой папа держит сеть и тщательно выверенными движениями распутывает ее, в другой руке зажата сигарета. С ее кончика падает пепел, крутится в воздухе, взмывая к небу, подхваченный морским ветром, потом оседает у отцовских ног. Я больше не слышу ни ворчания женщин, которые сидят рядком на пристани и грызут бобы люпина, ни визгливых криков продавца осьминогов, торгующего также моллюсками и пивом с борта тр ехколесного мопеда. Я вижу только морщинистые руки отца и его холодные светлые глаза, и в груди у меня поднимается тяжелое чувство. Потому что можно ненавидеть Антонио Де Сантиса, можно сотню раз пытаться выкинуть его из памяти, но избавиться, от него нельзя.
Небольшой пролог
Я всегда буду помнить тот день, когда бабушка Антониетта наградила меня тем прозвищем. Шел страшный дождь, один из тех ливней, которые случаются лишь несколько раз в году, когда все вокруг дрожит под хлесткими ударами ветра, налетающего с моря и завывающего так, что кровь стынет в жилах. Дорога вдоль набережной превратилась в безбрежную реку. Растения на заброшенных полях и в окрестностях пляжа Торре Кветта бессильно падали на землю, иссеченные хлещущей с неба водой. Стоял апрель. И по словам стариков из нашего района, это была самая дождливая весна за последние тридцать лет.
Несмотря на предупреждения мамы с бабушкой, хорошо понимающих голос ветра, меня так и тянуло на улицу.
— Когда море испускает дьявольский крик, земля переворачивается, — заметила бабушка Антониетта, когда я с независимым видом открыла входную дверь.
Я посмотрела на них обеих, на мать и дочь. Одна собиралась натереть к обеду сыр пекорино на граттароле[2], как делала каждый день, другая отрезала большой ломоть хлеба. Я только пожала плечами в ответ и вышла, наплевав на все советы. Мне хотелось увидеть бушующее море вблизи и проверить, сможет ли оно напугать меня. Я бегом преодолела Муралью[3], вымощенную белыми камнями, приветливо помахала рукой соседкам, которые замерли у дверей своих домов, напряженно всматриваясь в небеса, словно древние гаруспики[4]. Порывы ветра в волосах и на лице стегали бичом, но я не собиралась возвращаться домой. В два прыжка я преодолела мощеные ступени, ведущие от Муральи к набережной, и стремительно бросилась к театру «Маргарита», чтобы поскорее миновать пристань и череду волнорезов. Я хотела увидеть море во всей красе.
Когда я добралась до набережной недалеко от башни Торре Кветта, внутренний голос, шепчущий, что лучше вернуться домой, вдруг зазвучал громче. Я вновь увидела лицо матери, которая отговаривает меня выходить на улицу. В ее глазах светилась мягкая укоризна, голова покачивалась слева направо, а потом прозвучал обычный упрек: «Бешеная, хуже отца». И я снова увидела бабушку: пусть она и пыталась урезонить меня суровыми словами, но на самом деле была такой же податливой, как и ее дочь. Мягкой даже с виду: невысокая женщина с большой, похожей на пудинг грудью, свисающей до живота.
Я тряхнула головой, не желая, чтобы лица мамы и бабушки помешали мне осуществить задуманное. Надежно придерживая платье, которое доставало мне до икр и казалось неким подобием спасательного круга, я подошла к скалам. Там пенились гигантские волны, обрушивались на камни, на берег, а потом истаивали жидкими клочьями. Горизонт исчез и слился с морем, похожим на огромное чернильное пятно. Завороженная этим величественным зрелищем, я даже не заметила, каким грозным стало небо: оно так потемнело, что казалось — наступила ночь, хотя стоял полдень. Когда начался дождь, уже поздно было бежать под крышу. Очень быстро очертания домов старого Бари размылись, окутанные темным небом. Сильный ветер морщил поверхность моря, срывал с нее туманную морось, сотканную из бахромы белых капелек.