Дахака (СИ)

— Господин, одумайся! — взвизгнул второй жрец.
— Узри же знамение всевышних! — подпрыгнул первый. — Неужели ты не чувствуешь? Хумпан[3] предостерегает нас! Жар идет от этой стены…
— Хватит! — оборвал их он. Ладонь, сжатая в кулак, рассекла воздух, словно кнут. — Вы дадите мне это проклятое разрешение! Если я тем самым нанесу оскорбление богам — пусть они покарают меня!
— Они покарают каждого, кто решится нарушить священный запрет и проникнуть по ту сторону! — закричал первый служитель богов.
— Кара ляжет на плечи всех нас! — вторил ему другой.
С каждой секундой люди в пещере распалялись все больше. Словно таинственное тепло, исходящее из-под груды камней, влияло на них. Заставляло нервничать и подливало масла в огонь. Куски горной породы играли роль немых слушателей разгоревшегося спора.
— Я всегда был благосклонен к вам! — взревел господин. — Моя щедрость не знала границ! И так вы решили отплатить мне за годы покровительства?!
— Нам покровительствуют лишь боги! — с жаром возразил первый жрец.
— Боги?! Разве боги пожаловали вам жреческий сан?!
— Мы не допустим, чтобы кто-то пошел против воли всевышних! — поддакнул второй.
— Это немыслимо! Ваш разум одурманен суеверным страхом!
— Воля богов определена! — выкрикнули одновременно их служители и, не дожидаясь ответа господина, спешно двинулись к выходу.
— Жалкие трусы! Глупцы! — орал им вслед он. — Остановитесь! Не дайте себе пожалеть о принятом решении!
Но те не слушали. Жрецы спешили покинуть пещеру как можно скорее. Как только они отошли от стены на пару десятков шагов, из их ртов повалил пар. По утрам здесь бывало холодно. И тем сильнее в них крепла уверенность, что нельзя разбирать каменный завал.
— Помоги ему Киририша[4], он обезумел! — зашептал первый.
— С тех пор, как боги забрали у него сына, он сам не свой, — также шепотом ответил спутник, — горе застилает ему взор.
— Боюсь, не только горе, — сокрушенно покачал головой жрец.
Они торопливо покидали пещеру. Их сердца бились учащенно. И только когда люди вышли на солнечный свет, подставляя лица свежему ветру, они немного успокоились. Не оборачиваясь, жрецы отправились обратно в селение. Скоро их фигуры скрылись меж стволов хвойных деревьев, обступивших вход в грот со всех сторон. Порывы воздуха завывали среди макушек, заставляя ветви раскачиваться в причудливом танце и отбрасывать длинные тени…
Он остался один. Господин слышал, как снаружи завывает ветер. Слышал свое громкое и учащенное дыхание. А взгляд синих глаз, полный ярости, слепо устремлялся в спины жрецам даже тогда, когда те скрылись из виду. Ладони непроизвольно сжимались и разжимались в кулаки. Бледное лицо изуродовала гримаса ярости на пухлых губах.
— Трусливые прихвостни, — процедил он сквозь зубы, — жалкие… трусливые… ничтожные… прихвостни. Как они смеют перечить мне? Неужели я был недостаточно щедр и великодушен? Они решили укусить руку, которая их кормит? Тогда мне придется поступить с ними так, как поступают с бешеными псами! Пусть узнают, что мой праведный гнев не менее безграничен, чем мое великодушие и щедрость!
Высказав яростную тираду в пустоту, он вновь обернулся к завалу. Подошвы кожаных сандалий шаркнули по каменистой земле. Груда валунов продолжала безмолвно наблюдать за ним, источая приятное тепло. Господин провел ладонью по горной породе.
— Я найду решение, — поклялся вслух он, — если не сейчас, так позже. Ведь я умен и прозорлив, не правда ли?
Ответом ему была тишина. Только ветер выл снаружи.
— Правильно, — сам себе ответил господин и отвел руку, — правильно. Я еще вернусь. За богатством, славой и процветанием. Мое чутье никогда не обманывало меня. Не обманывает и сейчас. Я еще вернусь.
Отступив на шаг, он развернулся и спешно направился к выходу. Внутри все клокотало от ярости и нетерпения. Но эти чувства притупляла решимость. Решимость добиться своего во что бы то ни стало.
Груда камней безмолвно смотрела ему вслед. И со стороны могло почудиться, что те выстроились в подобие усмешки…
 
[1] Синха — лев / тигр на древнеиндийском.
[2] Индра — наиболее популярный по количеству упоминаний бог «Ригведы» (собрание религиозных гимнов, первый известный литературный памятник индийской культуры на ведийском языке). Индра — царь богов и повелитель небесного царства в ведизме и индуизме. Божество света, молнии, дождя, речных потоков и войны.
[3] Хумпан — с середины II тыс. до н. э. в эламской мифологии бог неба, «повелитель неба». Соответствовал шумерскому верховному богу Ану и вавилонскому Мардуку.
[4] Киририша — в эламской мифологии богиня-мать. Супруга верховного бога Хумпана.
  
Часть I. Искушение. Глава 1
 
Ты жадностью болен.
Эта мука терзает и гложет.
Если богатством своим не доволен,
Все золото мира тебе не поможет.
Абу аль-Атахия
Цокот копыт по грунтовой дороге гулко разносился в округе. По обе стороны от тракта раскинулись неровные луга, поросшие зеленой травой. Тонкие стебли вяло покачивались под порывами прохладного ветра. Воздух, дувший с севера, был настолько свеж и чист, что не позволял яркому солнцу раскалять его. Немногочисленные «барашки» неторопливо плыли на юг по голубому небосводу, изредка отбрасывая на землю маленькую тень.
Она ехала на серой кобыле, осторожно сжимая поводья в изящной ладони. Длинные темные волосы спадали до лопаток. Тело прикрывало грубое одеяние без рукавов из овечьей шерсти. Солнечные блики красиво играли на коже, покрытой загаром цвета бронзы. Взгляд больших черных глаз, обрамленных пышными ресницами, устремлялся вперед. Туда, где виднелись могучие горы и их белоснежные шапки.
— Впервые видишь Хинду-Кауш[1], почтенная жрица?
Она обернулась на хриплый голос. Ее спутник, старец с заостренной и седой бородой до груди, с интересом рассматривал ее из-под нахмуренных бровей. Они были плотными и густыми. Она невольно подумала, что те напоминают ледники, которые венчают горы неподалеку. Человеку приходилось слегка задирать голову, ибо ехал он на осле, что ниже кобылы. Тело прикрывала коричневая рубаха и походный плащ. Серый и неприметный.
— Да, — мягко ответила она, — в первый.
— Хм, — хмыкнул в бороду тот, — но в твоих очах я не вижу удивления.
Легкая улыбка тронула тонкие губы:
— Я видела Обитель снегов[2].
— Обитель снегов? — с интересом переспросил спутник. — Где это?
Она кивнула в сторону:
— Там, к востоку от долины Синдху[3]… — улыбка померкла, девушка отвернулась.
От пристального взгляда старика не укрылось, что та чем-то опечалена. Будто воспоминания об этой самой Обители снегов причинили боль.
— Тебя накрыла тень, подобно туче грозовой, — учтиво подметил он.
— Неважно, — все также мягко ответила она, но старец понял, говорить о прошлом та не станет.
— Что ж, тебе виднее, юная жрица, — вздохнул он, — прости старого глупца.
— Ничего, — снова вялая улыбка.
— Могу ли знать я имя твое?
— Арчита, — ответила девушка, — и я забыла узнать твое.
— Атта-Ури, дитя, — широко улыбнулся спутник беззубым ртом.
— Далеко до селения?
— Немного еще, — заверил старец и воздел глаза к небу, — солнце и зенита не достигнет, как прибудем мы на место.
— Хорошо, — кивнула жрица.
— Нет у нас в хозяйстве таковых, — кивнул он на лошадь.
— Да? — равнодушно переспросила Арчита.
— Ослами да бычками мы обходимся, — крякнул Атта-Ури, — откудобна у тебя такая красота?
— Отец подарил.
— Щедр родитель твой на подарки, — искренне изумился старик, — небось, много золота имеет.
— У нас богатство не измеряют золотом, — возразила жрица, вызвав еще большее удивление на лице спутника.
— Не уж то? А что же у вас мерилами являются?
— Лошади, — улыбнулась девушка, — особенно у кшатриев[4].