Однажды в Риме (СИ)
Нина Мамыкина (Вирэт)
Однажды в Риме
— Юния!..
Она тут же поднялась и быстро прошла в соседнюю комнату, где всегда принимал посетителей отец Дементий. В этот раз у старца тоже был гость, поэтому девушка заранее приготовила им еду и напитки.
Старый священник сидел на своем стуле, укутанный в теплый плащ — простудился накануне, посещая умирающего в соседнем селении. Напротив него сидел гость, по одежде и внешнему виду — римский легионер.
— Юния, прошу тебя приготовить для гостя комнату и всё необходимое для ночлега. Центурион Гай Луций изъявил желание во славу Божию помочь общине в постройке здания церкви.
Девушка перевела глаза на гостя и с уважением поклонилась ему. Потом обратилась к старцу:
— Принести вам ужин, отче?
— Да, принеси, пожалуйста.
Она быстро и умело накрыла мужчинам стол и удалилась готовить комнату.
— Красивая девушка, — сказал Гай Луций. — Ваша родственница?
— Нет. Она ухаживает за моей немощью и дорога мне, как дочь. Но отцом её был консул Юний Пелевий, советник Цезаря и второй после него в Риме. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, Пелевий выдал её замуж за патриция Публия, своего друга, покровителя искусств, человека ученого, но развратного и невоздержанного до крайности. Через год Публий умер от удара во время пира, который давал гостям. А его юная и красивая вдова получила в наследство приличное состояние и осталась одна перед лицом бездны столичных соблазнов… Но Господь уберег своё дитя от падения в эту адскую пропасть и привел на спасительный путь служения Ему. Это светлый, всеми любимый ангел нашей общины!
Когда Гай Луций вошел в свою комнату, девушка уже постелила гостю постель. Он спросил, где можно помыться с дороги, и она провела его в термы. Когда он вернулся, то увидел на столе кувшин с питьевой водой и горящий светильник, теплый свет которого был, как пожелание ему доброй ночи.
— …Мне писал о нем брат Алипий из александрийской общины. Гай Луций принял крещение от пресвитера Игнатия в Египте, где центурион командовал когортой. Позапрошлый год был для него трагическим: сам он получил тяжелое ранение, а его жена и двое маленьких сыновей были убиты во время смуты в Александрии. Гай Луций держался… а потом что-то надломилось в этом сильном человеке. Говорит, что потерял цель и смысл в жизни, хочет оставить военную службу, а куда дальше деться — не знает. К монашеству призвания не чувствует. Но душа его тоскует и ищет покоя… Бог весть, что случилось с этой человеческой душою, но думаю — всё промыслительно. Алипий послал его к нам в Рим за советом и помощью — недалекий человек: разве Господь в Риме сильнее, чем в Александрии?! Я сказал центуриону: помолимся Господу, но, если ты хочешь, чтобы Господь сделал что-то для тебя, разумно и тебе сделать что-либо для Господа. Он попросил совета: что именно сделать? Я и предложил ему построить обетную церковь для небогатой торирской общины, — первое, что пришло в голову. Он согласился, и теперь он наш гость. Прошу тебя, доченька, позаботься о нем и постарайся помочь выговориться: он скуп на слова, но вижу, что эта душа ищет облегчающих горе слов и доброго слушателя.
Ранним утром, когда Юния принесла центуриону завтрак, то увидела, что он уже на ногах — заканчивал во внутреннем дворике физические упражнения. Пока она накрывала стол, он облился холодной водой из бассейна и вошел в комнаты. Девушка заметила, что выглядит гость бодрее, чем вечером, и порадовалась этому хорошему знаку.
— Побудь немного со мною, — попросил Гай Луций, усаживаясь за еду. — Последнее время я редко делил с кем-либо трапезу.
Девушка присела за стол напротив него.
Он благословил и разломил хлеб. Она смотрела на его руки — крепкие, загорелые, бугрящиеся мышцами, и удивлялась, насколько руки воина отличаются от белых изнеженных рук римских аристократов.
Он ел молча и посматривал на нее яркими серыми глазами, живыми и наблюдательными. Юния удивилась, что ей легко с ним молчать. Привыкшая развлекать гостей вежливой беседой, она сейчас не чувствовала никакого смущения от того, что оба молчат. Слышалось лишь пение птиц за окном и шелест листьев акации.
— Если попрошу тебя рассказать о себе — захочешь? — произнес Гай Луций.
Она опустила глаза и молчала еще некоторое время. Потом тихо сказала:
— Почему — нет? Это назидательно… Моя жизнь — история падения и восстания по Божьей милости. Моя мать умерла, когда я родилась, и её я не знала, но отец любил меня и баловал бесконечно. Я росла в роскоши и неге и к пятнадцати годам была пресыщена всем, чем только можно пресытиться в таком городе, как Рим. Замуж меня выдали за патриция, который по возрасту годился мне в отцы, — видимо, из соображений, что муж будет заботиться обо мне так же, как и отец, который к тому времени заболел неизлечимой желудочной болезнью, не редко встречающейся у тех, кто за обедом воздает хвалу Лукуллу и Дионисию. В связи с этим замужеством, помимо роскоши и неги, появился в моей жизни и изощренный чувственный разврат — позорище римской аристократии. Но тогда подобная жизнь была для меня нормой, потому что о другой я не знала и не догадывалась. Не прошло и года, как во время очередного пира муж подавился рыбьей костью, постарался скорее протолкнуть кусок, плеснув себе в горло вино, и — захлебнулся. Я осталась одна и некоторое время продолжала жить по инерции, но уже тогда завелась во мне тоска, которая не находила объяснения. Я стала думать о том, что в свои семнадцать лет насытилась всем, что мог дать мне этот мир, что впереди у меня лишь потеря женской красоты и здоровья, старение и бессмысленное угасание. Я старалась прогонять эти мысли, жадно искать что-либо еще, что может оживить во мне интерес и удовольствия жизни — рискованные приключения или умные беседы… Помню, даже выписала труды греческих философов, но не смогла принять и малой доли их рассуждений.
Но вот однажды, услыхав разговор моего управляющего с приказчиком купца, поставляющего нам специи, я случайно глянула в проем дверей. И увидела там юношу-иудея, который поразил мой взор — не столько своею красотой, сколько какой-то нездешностью. Этот народ, в отличие от римлян, носит длинные хитоны, не оголяет рук и ног, и он тоже был во всем длинном и темном, с повязкой на густых вьющихся волосах. Он был очень хорош собой и стоял, как в раме, в световом проеме двери, выходящей в солнечный двор. Меня он не увидел, поговорив, ушел, а я спросила управляющего: почему иудей вошел в дом, ведь эти люди считают, что оскверняются домами римлян? Кто этот человек?
Так впервые увидела я Гамалиила, помощника отца Дементия. По сути, он и был тем, кто открыл мне первым истину о Господе Иисусе… привел в конце концов в общину… и теперь я — здесь.
Гай Луций внимательно слушал её, сложив на столе перед собою руки.
— Сколько тебе сейчас лет? Двадцать?
— Да. В секстилисе исполнилось двадцать.
— И община не нашла тебе доброго мужа? Или ты сама не хочешь снова замуж?
— Я хочу быть подле отца Дементия, — кротко сказала Юния. — Рядом с ним в моей душе покой и отрада.
— Тебя не обижают здесь?
— От чего такой вопрос? — изумилась Юния.
— Из опыта, — просто и спокойно разъяснил центурион. — Я всю жизнь обучал молодых солдат. Я вижу, кто чем дышит, к кому какой подход. Легион — не частокол из палок. Это живой организм, состоящий из живых людей. Там, где кто-то болен, строй окажется уязвимым… Почему святой и мудрый старец держит тебя — молодую и очень красивую — подле себя? Чего ты боишься? От чего ищешь защиту?
Она порозовела, опустила глаза. Долго молчала.
Потом едва слышно выдохнула:
— От себя…
***
Весь день Юния была молчаливой и задумчивой; занимаясь рукоделием, часто поднимала глаза к небу в проеме окна, словно ожидая от него каких-то ответов.
Когда центурион вернулся вечером из Торира, девушка не сразу заметила, что он подошел и, улыбаясь, смотрит на нее. Она вздрогнула, шитье скользнуло из ее рук. Девушка подхватила его и поднялась, немного смутившись.