Сестры. Дом мертвеца

Как только открылась дверца, ближняя к лесу, Колюня выпустил оба заряда в первого же бандита. Тот юркнул назад и захлопнул дверцу. Зато с другой стороны вылезли двое, и начали стрелять из-за джипа. Колюня притворно вскрикнул и покатился в овраг, рассчитывая, что эти мудаки пустятся в погоню, и расчет его оправдался. Пока они одолевали горку, он успел перезарядить ружьецо, и как только первый из них показался на холме, пальнул. Желтоголовый, а это был он, заорал и хлопнулся, но его приятель прыжками слетел в овраг и помчался прямо на Колюню. Хотя понятно, что бежал наобум, но в правильном направлении.
Колюня решил, что настал момент уносить ноги, тем более что на горке уже возник третий и перевес сил противника был налицо. Колюня побежал по дну оврага, петляя, как заяц. Вслед ему раздавался мат, а рядом посвистывало. Стреляют, догадался Колюня, но что-то шибко тихо. Выстрелов настоящих нет. Он уже добежал до болота и принялся прыгать с кочки на кочку. Преследователи его остановились, не решаясь скакать по кочкам, зато стали стрелять прицельно. Через минуту Колюне обожгло бедро, и он на всем бегу свалился лицом в зеленую и холодную болотную жижу, где и остался неподвижно лежать.
Болт с Каратистом, волоча раненного в бок Цыпу, вернулись в джип и на всех парах дунули за первой медицинской помощью. В поликлинике Цыпе, испуганному не на шутку, сделали перевязку и предложили остаться на ночь, чтобы не было никаких осложнений... Цыпа остался.
Наутро явилась милиция Октябрьского района в лице лейтенанта Сычугова, и пришлось отдать почти все наличные за то, чтобы лейтенант отвалил без протокола. После завтрака в палату, где, кроме Цыпы, обретался какой-то хмурый алкаш после аппендицита, привезли сморчка, тоже легко раненого, и тот, пуча глаза, рассказал, что в районе объявился маньяк, который палит по людям и сколько уже народу от него пострадало, а остальные запутались. Он также на собаках тренируется и автомобили на шоссе дырявит, а в него, например, на автобусной остановке, прямо в бедро мазнуло, когда он отошел на обочину отлить. Все это Колюня сочинил на ходу, по вдохновению, как только увидел в палате желтоголового.
Цыпа, слушая сморчка, грузился тем, что батарея в мобильнике села, зарядника с собой не было, деньги отошли менту, телефон в больнице был только местный, а кенты, сдав его в больницу, его персоной уже не интересовались. На завтрак неповоротливая пожилая тетка принесла всем по полной миске пшенной каши, и, поворочав в ней алюминиевой ложкой, Цыпа выматерил всех: соседей, сестру, пшено и, корячась от боли, отправился изымать свою одежду. Рваная пижама с бахромой на штанине его бесила. Но одежду выдавать оказалось некому, сестра-хозяйка отсутствовала, остальной персонал куда- то скрылся, и, прокляв больницу со всем содержимым и подустав от поисков и мата, Цыпа вернулся в палату подремать.
Сморчок тем временем принялся излагать алкашу содержание последнего кино. Там итальянского босса обставил его заместитель, и все деньги с его кредитной карты пропали. И тогда босс с семьей стали жить в подвале собственного дома, воровать еду в универсаме, а однажды ночью этот Джакомо украл у соседа тыкву, но внутри тыквы оказалось какое-то говно, да вдобавок с глюками. То есть это только с виду была тыква, а на самом деле неполезно. Но босс с голодухи это дерьмо сожрал, а потом катался на детской лошадке своей дочери и лазал по деревьям, как мартышка.
Цыпа, послушав немного, сел и с тоской спросил:
– Мужики, а бляди у вас тут есть?
Мужики оторопели, но алкаш, подумав, сообщил, что нету. Какие и были, так все подались на заработки в город. Цыпа предложил достать выпивки и жратвы, сняв с мизинца перстень. Те посмотрели уважительно, и сморчок, невзирая на хромоту, согласился прогуляться с перстнем до станции и попробовать продать цыганам. Они открыли окно и аккуратно спустили посланца на простынях со второго этажа.
Тот, сильно припадая на ногу, вернулся через два часа с мешками снеди и водкой, сломав засов на двери черного хода. Пили они душевно, весело, с криками, дежурная медсестра боялась нос сунуть в их палату. Приходила старуха из женской травмы, делать замечания, но была изгнана непристойными шутками.
 
А ночью Цыпе приснился кошмарный сон. Что соседи по палате, да еще с какой-то крошечного роста шустрой девицей, перевернули его, примотали руки и ноги скотчем к железным прутьям кровати, сняли штаны, и сморчок отодрал его розгами, приговаривая при этом про бабу, которую он может драть, а другие его бабу драть не могут, и отпихивал желающих поучаствовать в порке.
Утром, когда дежурная медсестра заглянула в палату, то встала на пороге, беззвучно отрыв рот. Вся палата была перевернута, пустые бутылки валялись вперемешку с рыбьими костями, окурками, апельсиновыми корками и сотенными купюрами, а из всех больных в палате присутствовал только один, да и то перевернутый на живот и привязанный к койке клейкой лентой.
Соображал он крайне плохо, но, будучи освобожден, предложение вызвать милицию с ходу отверг, а стал с жутким матом требовать одежду. И, облачившись, удалился в неизвестном направлении, пообещав вскоре вернуться с кентами. И тогда никому мало не покажется. Что сарафанное радио и передало всем заинтересованным гражданам. Узнав об объявлении войны, Колюня несказанно обрадовался, словно сицилиец предстоящей вендетте: наконец-то у него появилась цель...
  
14
 
Было полтретьего ночи, когда Шиза затормозил около своего дома и по привычке огляделся. Рядом с соседним подъездом, прямо под лампочкой, торчала фигура. До некоторой степени женская. Какого черта Алка здесь делает в эту пору?
Он захлопнул дверцу машины и подошел к ней: она кривовато улыбалась, глядя себе под ноги. На голове у нее высилось что-то похожее на шапку из серебристой шерсти, стоявшей торчком. Она смахнула ее с головы торопливым движением руки, и Шиза вздрогнул: она была коротко подстрижена, волос почти не осталось, сантиметра два, не больше. И сразу стало видно, что она старая, может быть, ей лет тридцать шесть, подумал он. Старая худая девочка, состоящая из одних мышц и сухожилий... Несчастная сумасшедшая!
– Что у тебя на голове? – спросил он нейтральным тоном.
– Конспирация, – она снова криво улыбнулась.
– Лучше бы ноги спрятала, – посоветовал он. – Что ты тут трешься?
– Надо поговорить.
Они поднялись к нему на третий этаж, он отомкнул дверь. Хотелось спать, но Алка потребовала кофе и внимания.
– Я видела Алика, – сообщила она. – У Вовы- художника, ну, того, что документы рисует. Он меня не узнал, – похвастала она.
– Чего он там делал?
– Спроси. Тебе Вова скажет. Или Косте. А мне нет. Мне никто ничего не говорит.
Шиза, занервничав, прогулялся по комнате туда- обратно.
– Если хочешь остаться, оставайся. Я спать хочу. Поговорим завтра.
– Хорошо, – кротко согласилась она. – Мне дома не по себе. Кажется, что Дима меня окликает. И любой телефонный звонок тоже от него. Я лежу с закрытыми глазами, уже засыпаю и слышу его голос, а слов разобрать не могу. Но как будто он меня о чем-то просит, что-то я должна для него сделать. А что? Не говорит, мне никто ничего не говорит, я сама должна догадаться. Поэтому у меня болит голова. Так сильно, что пришлось отрезать волосы. Сразу легче стало...
– Ложись на диван, – приказал он. – Я буду в той комнате. Не вздумай ночью шарашиться.
Алка покорно легла в одежде. Но ночью она все равно встала, он слышал. Попила воды, раскрыла шкаф на кухне, принялась что-то искать. В общем, вела себя как чокнутая, и пришлось встать. Когда он вошел, она сидела раскачивалась на стуле, стул скрипел. Шиза, не говоря ни слова, схватил ее за шиворот, затащил в комнату и с силой швырнул на диван. Она тоненько и противно завыла. Звук был, как серпом по яйцам. Чтоб она замолкла, Шиза улегся на нее сверху. Она принялась отбиваться.
 
– Не смей прикасаться ко мне, гнилая рожа, мудак, козел! – завопила она. – Не смей, не смей!