Тысячеликая героиня: Женский архетип в мифологии и литературе
XIX в., ставший свидетелем подъема печатной культуры и роста уровня грамотности, предоставил беспрецедентный доступ к знанию не только мужчинам, но и женщинам (и даже детям). И ничего удивительного, что как раз с этого времени любопытство принялись активно демонизировать, а Пандора превратилась в главный образчик такого нежелательного поведения. Став воплощением curiosity в его самой ужасной, разрушительной форме, Пандора развязала руки обществу: оно пыталось не только обуздывать неугомонную страсть женщин к исследованию сфер деятельности, к которым их традиционно не допускали, но и порицать маленьких детей обоих полов (но главным образом девочек) за проявление любопытства {235}.
Сперва стремление Пандоры к знанию превратили в сексуальное любопытство. Затем ее историю сделали предостережением для детей – чтобы те не смели нарушать запреты. В наши дни главный посыл этой истории – надежда умирает последней и необходимо проявлять стойкость перед лицом катастрофических событий. Библейская «родственница» Пандоры, Ева из Книги Бытия, так и не избавилась от ореола виновницы грехопадения и изгнания из Рая. На картине французского живописца Жана Кузена Старшего, в названии которой она сливается с Пандорой в единую сущность, Ева представлена лежащей в будуаре: одна ее рука покоится на черепе, а другая – на каком-то сосуде. «Ева – первая Пандора»: обратите внимание на поразительное сходство между первой женщиной, созданной Гефестом, и грешницей из иудеохристианского канона. Может, на полотне изображена именно Пандора?
А. Рэкем. Иллюстрации к «Книге чудес для девочек и мальчиков» (1922)
Искусительница Ева стала главным библейским источником соблазна (змей уже не движущая сила, он лишь пособник), и ее стремление к знанию было сексуализировано, превращено в нечто плотское, а не интеллектуальное {236}. Как пишет в своей выдающейся работе «Возвышение и падение Адама и Евы» (The Rise and Fall of Adam and Eve) современный американский литературовед и критик Стивен Гринблатт, Ева, мать всех людей, несет на своих плечах груз вины за нашу утрату невинности и за сопутствующее ей проклятие, из-за которого все земные существа теперь обречены умирать. Она грешница, воплотившая в себе дух запретных желаний. Вспомним, однако, что змей соблазняет Еву ничем иным, как знанием: «Откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло». Ева лишь откликнулась на призыв стать человеком мыслящим, наделенным мудростью и моральным сознанием, но тем не менее ее уподобляют змею, а в некоторых случаях она и есть истинный змей {237}.
Жан Кузен Старший. Ева – первая Пандора (ок. 1550)
Однако Пандора и Ева меркнут по сравнению с другим библейским созданием, которое напоминает нам о мощнейшем чувстве тревоги, связанном с проявлениями женской сексуальности. Мало кто может тягаться с Вавилонской блудницей – аллегорической фигурой, у которой на лбу – буквально – красуется надпись, возвещающая всему миру о ее бесчестии: «тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным». Олицетворяя крайнюю степень распутности, она предавалась блуду с «царями земными». Восседает блудница на звере багряном с семью головами и десятью рогами, а сама она «облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее» {238}.
Женская чувственность скрывается за множеством аллегорий чрезмерности, которые легли в основу главнейших мифов и сказаний многих культур. Стремление к знанию становится опасным, и то, что философы называют эпистемофилией (любовью к знаниям), быстро превращается в безудержное сексуальное желание. Причем и в мифах, и в литературе множество примеров распутных мужчин – однако их редко описывают как людей с дурной репутацией: они преподносятся как легендарные вольнодумцы, озорные негодяи, хитроумные мошенники, дерзкие пройдохи и обаятельные плуты. Их редко объявляют коварными соблазнителями и обманщиками – эти характеристики припасены для мифологических и библейских женщин, таких как Пандора и Ева.
Тот факт, что любопытство проистекает из заботы и неравнодушия, редко играет сколько-нибудь значимую роль в моральных оценках наших фундаментальных культурных историй о женщинах. Сказка о Синей Бороде и его жене в этом смысле исключение: ведь в ней любопытство очерчивается как спасительная стратегия. Как бы ни осуждалось и ни порицалось желание героини докопаться до истины, оно спасает ее шкуру. Однако заголовок версии этой сказки 1808 г. – «Синяя Борода, или Роковые последствия любопытства и непослушания» – напоминает нам о том, как легко было неверно истолковать этот сюжет и превратить сказку о ценности знания в притчу об опасностях, которые навлекает на себя излишне пытливый ум.
Шарль Перро был первым, кто записал сказку о Синей Бороде: она вошла в его сборник «Рассказы, или Сказки былых времен» (с подзаголовком «Сказки матушки Гусыни»), опубликованный в 1697 г. под именем его сына-подростка, Пьера д'Арманкура. Перро неслучайно отрицает собственное авторство целых два раза: во-первых, утверждая, что источником сказок были «старухи из народа», а во-вторых, приписывая сборник мальчику, который, вероятно, был первым его слушателем. Вне всякого сомнения, он опасался, что эти пустячные истории подорвут его литературную репутацию. В конце концов, он ведь был уважаемым членом Французской академии и секретарем Жан-Батиста Кольбера, министра финансов при Людовике XIV – французском монархе, известном внушительным числом любовниц и незаконнорожденных детей. Одна из этих любовниц умерла при родах в возрасте 19 лет, и вполне можно углядеть в Синей Бороде с его сказочным богатством, золотыми каретами и вереницей жен не совсем случайное сходство с «королем-солнцем». Сказки этого сборника стали наиболее значимым наследием Перро: именно благодаря его труду сюжеты из французской народной традиции попали в придворные круги, где успели послужить источником развлечения для искушенной, образованной публики… до того, как перейти в сферу детской литературы.
«Синяя Борода» Перро начинается с описания притягательности богатства, роскоши и красоты: «Жил-был однажды человек, у которого водилось множество всякого добра: были у него прекрасные дома в городе и за городом, золотая и серебряная посуда, шитые кресла и позолоченные кареты…» Но сам этот человек оказывается мужчиной «безобразного и грозного вида», и все его огромное состояние не способно уравновесить его отталкивающую внешность и темное прошлое («…он имел уже несколько жен и никто на свете на знал, что с ними сталось»). Тем не менее одну девушку настолько ослепляет хвастовство Синей Бороды своим богатством, что она соглашается стать его женой {239}.
Далее следует то, что фольклористы называют «испытанием на послушание»: юная жена Синей Бороды его с треском проваливает. Уезжая из города по делам, Синяя Борода разрешает супруге развлекаться и устраивать празднества в его отсутствие. Он выдает ей ключи от всех комнат и кладовых и, показывая последний ключ, говорит, что тот «отпирает каморку, которая находится внизу, на самом конце главной галереи» (отдаленность этой каморки тут же делает ее в разы более заманчивой), и строго запрещает туда ходить: «Можешь все отпирать, всюду входить; но запрещаю тебе входить в ту каморку. Запрещение мое на этот счет такое строгое и грозное, что если тебе случится – чего Боже сохрани – ее отпереть, то нет такой беды, которой ты бы не должна была ожидать от моего гнева». Это «вечное Искушение», как его назвал Дж. Р. Р. Толкин в эссе «О волшебных сказках», – «Запертая Дверь» и жесткий наказ ни в коем случае ее не открывать. Как тут устоять? И что может пойти не так? К нашей чести, мы, люди, испытываем неистребимую и нестерпимую тягу к нарушению приказов и запретов, которые не сопровождаются каким-либо объяснением, – особенно если ключ при этом болтается у нас прямо перед носом и так и манит им воспользоваться. Однако составители сборников сказок видели ситуацию иначе.
