Капля яда. Бескрайнее зло. Смерть на склоне (сборник)

Этель и Розмари Гибсон сказал, что это совершенно его не пугает – ничего страшного, если он будет слегка прихрамывать. Однако когда попробовал ходить и обнаружил, как сильно хромает, понял, что недооценил своей беды.
Наконец он вернулся домой. Этель приехала за ним на такси, а Розмари хлопотала по дому и встретила его на пороге коттеджа. Опираясь на костыли, Гибсон проковылял в гостиную, мечтая наполнить душу ощущением своего жилища.
Не получилось. Цвета показались слишком претенциозными, мебель – словно выставленной напоказ. Все то, о чем он вспоминал с такой теплотой, оказалось лишь плодом его воображения. Без него сделали какие-то перестановки. Дала о себе знать боль, и он сел.
Пришла с цветами Джини Таунсенд, поздравила с возвращением домой, и все сделали вид, будто маленький коттедж еще не завален под потолок букетами. Но присутствие девочки повлияло на всех благоприятно. Ее хорошие манеры оказались очень уместны в этот момент.
Вслед за дочерью явился отец в домашней одежде. Белая майка облегала мускулистый торс и подчеркивала загар рук и шеи. После обитателей больничной палаты он показался почти неприлично здоровым и могучим.
– Досадно, что такое случилось, – произнес он. Пол уже дважды это говорил, когда навещал Гибсона в больнице. – Ну, что было, то было – проехали. О, Рози, спасибо.
Розмари дрожащими руками подавала ему чай.
– В этом женском цветнике о тебе позаботятся не хуже, чем обо мне в моем. – Смуглой рукой он взял чашку с чаем.
– Посадили под крылышко и пылинке не дадут сесть. Полное обслуживание. – Гибсон кивнул, принимая бледной рукой у Этель кусок бисквитного торта. Такой торт она всегда считала деликатесом, а он, хоть и любил, считал сахарную глазурь на нем излишеством.
– Кстати, об обслуживании… – продолжала сестра. – Я сейчас о миссис Вайолет. По-моему, ее услуги не стоят таких денег.
– Но если вы обе поступите на работу, кто будет сдувать с меня пылинки? – возразил Гибсон.
– Мы пока никуда не устраиваемся, – поспешила ответить Розмари. – И не собираемся, пока вы совершенно не поправитесь. – Она сидела на краешке стула, и ее манеры напоминали поведение новой в доме служанки, которая хотела как можно скорее определить свое место и всем понравиться. Гибсона так и подмывало ей сказать: «Расслабься и располагайся поудобнее, Розмари, ты в своем доме».
– Мне вообще не нравится оставлять без присмотра иностранку, – продолжила Этель. – За ними нужен глаз да глаз. Все они со странностями. Из дома пропадают вещи. Не успеешь обернуться – холодильник пуст.
– Вайолет работает у нас больше года, – вступила в разговор Джини. – Очень хорошо убирается.
– Да, но у вас есть ты и твоя бедная бабушка. А у нас… такой дом ничего не стоит содержать в порядке. Я много лет убирала квартиру и работала. Нас теперь две – обе здоровы и в силах. Так что вся эта домашняя работа – раз плюнуть.
– Рози совсем поправилась, – сказал Таунсенд.
Глаза Джини блеснули.
– Мне нравится миссис Вайолет.
– Пустая трата денег, – не отступала Этель. – Я предпочитаю все делать сама.
Гибсон жевал бисквитный торт и с досадой думал, что не решится спросить у сестры, как долго она намерена оставаться в его доме. Разве можно так поступить после того, что Этель сделала для него и Розмари, все бросив и примчавшись на зов? У него не повернется язык попросить ее уйти. Уйдет не она, а Вайолет.
А стулья останутся стоять по-другому, и его это раздражает. Меню будет включать бисквитный торт и другие любимые блюда Этель. Розмари так и не станет хозяйкой в собственном доме. Этель будет ночевать на второй кровати в комнате его жены.
Гибсон почувствовал угрызения совести. И поразился собственным мыслям. Какой же он низкий, себялюбивый! И глупый. Тридцать два вычесть из пятидесяти пяти будет двадцать три. И сколько бы ни заниматься этой арифметикой, результат не изменится. У него есть свое место, кровать, уютная комната с книгами. Неблагодарный! Живешь в прекрасном коттедже с двумя преданными тебе женщинами, которые жаждут позаботиться о тебе. Скажи спасибо и навсегда выброси из головы дурацкую мысль, что нынешний Кеннет Гибсон предназначен для любви к женщине и может быть ею любим другой, а не сестринской любовью. Все славно! – мысленно прикрикнул он на себя. Просто восхитительно! Безоблачные дни он станет проводить в атмосфере благожелательности и благодарности.
 
Пол Таунсенд поднялся и потянулся. Он пышет здоровьем! Сказал, что ему пора – он еще не достриг свой плющ. И на прощание улыбнулся Розмари.
– Кстати, Рози, если захотите черенки, у меня там их много.
– Большое спасибо, Пол, у меня, наверное, не будет времени…
– Конечно, будет! – воскликнул Гибсон. – Я нисколько не хочу вам мешать.
Розмари только улыбнулась, а Пол сказал, что поставит их в воду. Джини, которую все это время было видно, но не слышно, тоже собралась с отцом.
– Я так рада, мистер Гибсон, что вы снова дома.
Краем глаза он заметил на лице сестры выражение, которое прекрасно знал. Такое выражение у нее бывало всегда, когда она не собиралась произносить вслух то, что думала. На душе стало тревожно. Но через секунду он о ней забыл.
– Совсем запамятовал. – Пол повернулся с порога. – Мама шлет наилучшие пожелания и все такое прочее. Как-нибудь заглядывай, Гибсон, посидишь с ней немного. Ей это понравится.
– Непременно, – как можно сердечнее ответил Гибсон. И Розмари пошла проводить Таунсенда к двери.
– Очень милые люди, – заметила она, возвратившись. – Еще чаю, Кеннет?
– Нет, спасибо. – Гибсон рылся в голове в поисках темы для разговора. – Джини такая спокойная. Милый ребенок.
– У меня такое впечатление, что со своими сверстниками она не очень-то и тихая, – возразила Этель. – А здесь сидела, как кошка, караулящая мышь. Очень привязана к отцу. И, конечно, подсознательно боится, что он снова женится.
– Почему ты это сказала? – спросил Гибсон.
– Иначе быть не может. А он непременно женится. Мужчина в расцвете лет и, на мой взгляд, очень привлекателен для женщин. К тому же состоятельный. Никуда ему не деться. Какая-нибудь блондинка его окрутит. – Этель взяла последний кусок бисквитного торта. – Думаю, дожидается, чтобы умерла мать. Хотя пока не отправил дочь в институт или пока она не завела собственный роман, видимо, опасается осложнений и с этой стороны.
– Осложнений? – вежливо переспросила Розмари.
– Непременной ревности. Подростки особенно остро воспринимают приход в семью новых людей.
– Я не так хорошо знаю Джини, – огорченно пробормотала Розмари.
– Они как раз в том возрасте, когда не хотят, чтобы их знали. Считают себя невероятно глубокомысленными и непостижимыми. – По тону Этель можно было судить, что сама она нисколько в глубину подростков не верит.
Гибсон был знаком с качествами характера молодых людей, поскольку они проходили через его институтскую аудиторию. Но там, напомнил он себе, царили отношения педагога и ученика. Студенты были обязаны его уважать, во всяком случае, внешне. Он помнил много оживленных бесед, когда выслушивал их пытливые мысли. Возможно, молодые люди просто старались блеснуть перед учителем, а личные качества и свои отношения в обществе от него скрывали.
– Они глубоко чувствуют, – задиристо заявил он.
– Как мы все, – парировала Этель, смерив брата взглядом. – Хочешь скажу, кого мне искренне жаль? Миссис Пайн, бедняжку.
– Я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы жалеть или не жалеть. – Гибсон чувствовал, что ему надо что-то ответить.
– Разве это не очевидно? – спросила Этель. – Она старая, больная и во всем зависит от зятя. Незавидная судьба. Я вижу, как ее каждый день выкатывают на переднюю террасу, и там она сидит на солнце. Бедная старушка. Ведь сознает – пусть согласна с этим или нет, – что досадная обуза для семьи. И все с облегчением вздохнут, если она умрет. Если доживу до старости и стану такой же немощной, определи меня в богадельню.