Территория пунктира (СИ)
— Как же вы так неловко, Егор? Я же предупреждал вас об этом каторжнике.
Я не ответил, только сильнее прижал ладони к животу.
— Любезные, — окликнул куратор извозчиков. — Два гривенника даю. Отнесите молодого человека к подъезду доходного дома Кварнеги.
— За два гривенника, барин, мы вас обоих хоть до Муринской заставы довезём.
— Довозить не надо, надо донести, и с прилежанием, осторожно.
— Как велишь, барин.
Меня подняли, не скажу, чтоб осторожно, от боли аж челюсть свело. Выругаться не получилось, только застонать. В глазах помутнело. Дались мне эти пироги, висел бы сейчас на цепях… У подъезда нас встретили ливрейные слуги. Меня занесли в дом, положили на диван в прихожей. Женщина, лицо которой я никак не мог рассмотреть, отвела мои руки, расстегнула жилет, сорочку и присыпала рану порошком. Мне казалось, я знаю, что такое боль. Ошибался. Из глаз брызнули слёзы, из носа сопли. Я вдруг увидел приближающийся теплоход. Он прижался бортом к пристани, двое матросов скинули сходни, побежал народ. На верхней палубе кто-то орал, дико и недвусмысленно. На крик, как не странно, внимания не обращали, словно так и должно быть. Ну и пусть будет, тем более что он начал стихать, а вместо него прорезалась одна уже изрядно поднадоевшая фраза: Время не имеет значения…
Глава 15
Состояние: Санкт-Петербург, 2 ноября 1833 года
Очнулся я в кровати. Небольшая комнатка вагончиком, стол, стул, шкаф, горшок с цветком на подоконнике. На память пришёл профессор Плейшнер, как он смотрит на окно дома по Blumenstraße, 9 слева от парадного. Цветок в горшке означал провал. Но в моём случае, думаю, это что-то более позитивное. Я вспомнил вчерашний день и посмотрел на живот. Раны не было. Не было даже шрама. Что там говорил господин Штейн о закольцованном дне? Они соединили конец с началом, и отныне он повторяется, то есть каждый день начинается заново. Тело моё излечилось, рана исчезла, хотя память о ней осталась… Это что-то выше моего понимания. Пока что выше.
На стуле висел халат, на столе лежали туалетные принадлежности и несколько книг. Переплёты были кожаные, инкрустированные медными пластинами. Я открыл одну книгу. Латынь. Открыл другую. Тоже латынь. Прочитал несколько фраз. Трактаты по философии и истории. Накинул халат, подпоясался. Умывальника в комнате не было, значит, он где-то во вне.
Я вышел. По обе стороны тянулся длинный коридор, как в гостинице. В моём направлении шла парочка девиц в приталенных платьях викторианской эпохи. Увидев меня, они прыснули смехом и прибавили шаг. Открылась дверь слева, выглянул худощавый блондин. На нём был тёмный однобортный сюртук и брюки.
— Новенький? — уставился он на меня. — Это тебя вчера пырнули? Поторопись. Через полчаса занятия.
Он вынул из кармана жилета часы на цепочке и продемонстрировал их мне.
Я кивнул на девчонок.
— Чего они смеются?
— У нас не принято в халатах по коридорам расхаживать.
— Стесняетесь?
— Регламентом не дозволяется.
Вот как, здесь ещё и регламент есть.
— А как умываться?
— Одень рубашку и брюки.
Я вернулся в комнату, открыл шкаф. На вешалках висела одежда, на верхней полке стояли в ряд головные уборы. На дверце с внутренней стороны покачивалось зеркало. В отражении я увидел мужчину лет тридцати, резкие скулы, недобрый взгляд. Он даже близко не походил на меня прошлого, но теперь это есть я, и другого, видимо, не будет.
Я выбрал сюртук по цвету как у блондина, переоделся. В коридоре послышались шаги. Какая, однако, хорошая слышимость. Посмотрел на книги: брать, не брать? С какой целью их положили? Для меня или для антуражу?
Книги я брать не стал, в крайнем случае, сошлюсь на незнание, дескать, первый день, с правилами не ознакомлен. Хотя господин Штейн мог предупредить за вчерашним чаепитием. Хорошо, что сосед попался разговорчивый.
В дверь постучали, я открыл. В коридоре мялся мальчишка, у его ног стояла большая сумка по типу почтовых.
— Чё те, малой?
— Господин Саламанов, у вас занятия через пятнадцать минут.
— Уже в курсе.
— Вот, — он протянул сложенный пополам плотный лист бумаги. — Ваше расписание на следующую неделю. Если возникнут изменения, Совет вас известит.
— Какой Совет?
Он не ответил, подхватил сумку и убежал.
— Слышь, малой, подожди… А куда идти-то? Где эти занятия?
— Я провожу, — снова подал голос сосед слева. — Кстати, я не представился: Слободан Шешель.
Он чеканным жестом приложил два пальца к виску. Не иначе бывший военный.
Я протянул ему руку.
— Егор. Ну что ж, веди меня, Сусанин.
Пока мы шли, Шешель вкратце обрисовал место, куда я попал. Официально он именовался как доходный дом барона Кварнеги, в обиходе просто Дом. Это был комплекс из нескольких зданий. Сейчас мы находились в Белом флигеле. Эта часть Дома была целиком отведена под жилые помещения сотрудников ЦПС, и соединялась с главным зданием арочным переходом на втором этаже. Когда мы проходили по нему, Шешель указал в окно, выходящее во внутренний двор.
— Смотри.
Двор был припорошен снегом. По периметру он походил на полосу препятствий: ров, лабиринт, разрушенная лестница, частокол. Ничего особенного. У нас в учебном центре по пожарно-прикладному спорту всё то же самое. Но здесь было одно отличие. В середине находилась площадка примерно пятнадцать на пятнадцать, обведённая изгородью и покрытая грязью. По площадке кружились двое. Один был в полных рыцарских доспехах, с плюмажем на шлеме, с полуторным мечом и небольшим треугольным щитом. Он стоял прочно, почти неподвижно, как железная скала, лишь изредка нанося короткие колющие удары. Второй походил на повара из придорожной харчевни: упитанный, неповоротливый, облачённый то ли в стёганку [40], то ли в тегиляй. В руках два топорика на длинных рукоятях. Он наседал на рыцаря подобно клуше, и молотил топориками по щиту, по шлему, по закованной в железо груди. Звон разлетался по двору и заставлял дребезжать стёкла.
— На кого ставишь? — спросил Шешель.
— Денег нет, — отказался я.
— Потом отдашь. Обрати внимание на рыцаря. Стоит как вкопанный, не дёргается, ждёт случая. Молодец, крепкие нервы. А толстяк скоро выдохнется. Ставлю два рубля на любого. Принимаешь?
Толстяк действительно выдыхался. Движения его стали затянутыми, один раз он поскользнулся и едва не упал. Рыцарь сделал выпад, толстяк с трудом отбил меч, отскочил на шаг назад, вытер пот со лба. Пар из его рта валил паровозным дымом.
— Принимаю. Ставлю на толстого.
— Он же проигрывает, — закусил губу Шешель.
— Потому и поставил.
Толстяк снова поскользнулся и замахал руками, пытаясь устоять. Рыцарь подался вперёд, вскинул меч над головой, а толстяк неожиданно припал на колено и долбанул его снизу обухом по гульфику [41]. От удара эта часть доспеха подлетела в воздух, перевернулась и шлёпнулась в грязь. Рыцарь сложился, ухватился за промежность и рухнул рядом с гульфиком.
— С тебя два рубля, дружище.
— Мы не успели пожать руки, — замотал головой Слободан. — Это не честно.
— Началось, — фыркнул я. — Мы не успели, да я не хотел, ой, посмотри, какие нервы! С нервами у него, может, и в самом деле порядок, зато техника как у коровы на выпасе.
— Ты откуда знаешь?
— От верблюда. Я, между прочим, в школе для спартанских мальчиков двенадцать лет занимался и, слава Афине Палладе, кое-чему научился.
Лукавство чистой воды. Научился, естественно, Андроник, но часть его знаний осталась со мной. Я до сих пор от той учёбы чувствовал удары учительского жезла по спине.
Слободан рассмеялся.
— Провёл меня, жук спартанский. Ладно, должен буду. Пошли, остальное покажу.
Первый этаж главного здания отводился под учебные аудитории и библиотеку. Собственно, библиотека и считалась основным классом. Она занимала почти весь этаж, и лишь несколько кабинетов использовались для индивидуальных и групповых занятий. Три верхних этажа предназначались для технической службы и личных покоев кураторов. Сколько всего человек находилось в Доме, Слободан не знал. Состав постоянно менялся. Народ уходил, приходил, появлялись новички. Не менялись только лица носителей.