Территория пунктира (СИ)
Чем ближе мы подходили к Вавилону, тем чаще на пути попадались деревни. К моему удивлению, жителей не грабили, хотя мы находились на территории врага и по закону войны имели полное право экспроприировать всё необходимое; стащить, что плохо лежит или срезать несколько снопов пшеницы, это да, но к открытому грабежу никто не прибегал. За продовольствие, за вино, за любовь женщин гоплиты расплачивались серебром.
На ночлег остановились поздно, лишь когда добрались до очередного караван-сарая. Первым делом я сходил к реке искупаться. Вдоль по берегу горели костры, звучал смех, женские визги, ругательства. Гоплиты ходили сытые, пьяные и голые. Нудистский пляж какой-то. Мне пришлось пройти метров двести вверх по течению, чтобы найти свободное место. Я сбросил панцирь, прыгнул в воду и в несколько сильных гребков выплыл на стремнину. Лёг на спину, глубоко вдохнул. Течение повлекло меня к пляжу, от которого я только что ушёл. В глазах зарябило от огней, я перевернулся на живот и выплыл к берегу.
Вода принесла облегчение, и какое-то время я просто лежал на отмели, наслаждаясь прохладой и ощущением чистоты. Мелкие волны перекатывались через тело, щекотали кожу, в заводи неподалёку крякала утка, подзывая свой подросший выводок. По осени мы часто ездили за город на озёра. Парни били уток влёт и с разворота, выёживаясь друг перед другом и до хрипоты споря, кто из них лучший охотник. Я не стрелял никогда. Для меня охота — это костёр, запеченная в углях картошка и холодная водка. Другого не надо…
На берегу хрустнула ветка, качнулись камыши. В свете лунного отблеска возникла тонкая фигурка. Я подумал: Николет — и по животу как будто пёрышком провели.
— Вы здесь, господин, — раздался тихий голос Сократа. — Я знал, что найду вас.
— Какого дьявола припёрся? — выплеснулось из меня разочарование.
— Господин, ваш отец…
— Чего опять?
— Он мёртв.
Меня подбросило. Как был голый, я кинулся к кострам, опомнился, вернулся, начал судорожно натягивать на мокрое тело хитон. Сократ протянул хламиду.
— Возьмите, господин. Остальное я принесу.
— Где он?
Сократ кивнул в сторону караван-сарая.
Запинаясь о кочки, я побежал на свет факелов. Площадку перед зданием окружили пельтасты, около колодца собрались стратеги. Я перешёл на шаг, ноги задрожали, подкосились, по телу разлилась слабость. Возле колоды, из которой поили лошадей, сидел на корточках Энисфений. Заметив меня, он выпрямился и отступил в темноту.
— Андроник, — с боку подошёл Ксенофонт, — так получилось, никто не видел…
— Показывай.
Афинянин провёл меня к колодцу. Стратеги расступились, пельтасты подняли факела выше.
Клеарх лежал поперёк колоды. Тело изогнуто, глаза открыты, вокруг головы лужа крови. Я присел. Под подбородком небольшая ранка, как будто от заточки или стилета, из неё кровь и сочилась. Убийца нанёс точный сильный удар снизу вверх. Среагировать Клеарх не успел, скорее всего, не ожидал. Возможно, он знал убийцу и доверял ему, а возможно, не воспринимал всерьёз. Твою ж мать, как это не вовремя…
Смерть Клеарха меня напрягла, я чувствовал гнев и страх одновременно. Отец был командиром нашего войска и гарантом моих планов. Теперь его нет, планы повисли в воздухе, а на повестку дня выскочил единственный вопрос: за кем пойдёт армия? Всё остальное побоку, главное — власть! Тело полководца ещё не остыло, а стратеги уже кучкуются. Возле Менона собралось несколько человек, и среди них Ликий, Феопомп и Проксен. Как быстро они объединились. Фессалиец в такой компании выглядел победителем. Если стратеги выберут его старшим, у меня возникнут более чем серьёзные проблемы.
Я оглянулся: кто же со мной? Рядом стоял Ксенофонт, чуть поодаль Никарх. И всё. Вроде бы Энисфений топчется, не зная, к кому примкнуть. Со слов Сократа, со мной его связывают очень тесные отношения, но Менон сейчас сильнее, а своя жопа всегда роднее, так что рассчитывать я могу только на двоих.
Менон что-то шепнул Проксену, тот вышел вперёд и сказал:
— Смерть Клеарха большая утрата для всех нас. Мы скорбим, Андроник, вместе с тобой. Завтра при первых лучах солнца, когда взгляд Аполлона коснётся земли, тело твоего отца будет предано очистительному огню. А до тех пор мы оставим тебя. — Он посмотрел на Ксенофонта. — Надеюсь, этому примеру последует каждый, кто готов поддержать наш порыв.
Стратеги развернулись и ушли. Ксенофонт остался, Никарх тоже. Энисфений помялся и поплёлся, будто провинившийся пёс, следом за Меноном. Теперь понятно, кто со мной, а кто напротив. Пельтасты тоже ушли и унесли факела, остался только один возле дверей караван-сарая и один у Никарха.
— Посвети, — попросил я и указал пальцем на шею Клеарха. — Видите?
— Это не нож, — склоняясь ниже, сказал Никарх.
— Стилос [20], — уверенно произнёс Ксенофонт. — Я видел подобное в Афинах во времена правления Совета Тридцати [21]. Так убивали неугодных. Это мог сделать даже ребёнок.
— Или женщина, — сказал я.
— Или старик, — добавил Ксенофонт. — Но в любом случае, Клеарх хорошо знал убийцу и не боялся, иначе не подпустил бы его так близко.
К караван-сараю стали подходить гоплиты. Весть о гибели старшего стратега подняла лагерь на ноги. Вокруг нас собралась толпа. Я чувствовал спиной давление и недовольство. Кто-то выкрикнул, что персы за это ответят. Ксенофонт попытался объяснить, что ещё неизвестно, кто виноват. Его оттеснили, началась давка, каждый хотел увидеть тело полководца. Никарх взмахнул факелом, отгоняя наиболее ретивых, но факел у него тут же вырвали.
Над толпой поднялся ропот, переросший в гул. Меня схватили, прижали к колодцу. Блеснуло лезвие ножа. Мгновение — и я увидел себя чужими глазами. Я дышал в лицо самому себе, в руке нож, в голове настойчивая мысль: убить. Всё повторялось, как в битве с персами, только там я переместился в возницу, а здесь вдруг вошёл в вонючего громилу, у которого ко всему прочему дико болел зуб. Это его бесило. В меня потекла его память: несвязные обрывки разговоров, замутнённый видеоряд из бесконечного мельтешения лиц, предметов, движений. Громилу звали Сир, и он не был гоплитом. Раб. Грёбанный раб! Ему, как и двоим другим, приказали убить меня, пообещав два полударика. Для рабов это большие деньги, и они согласились. Но кто отдал приказ? Я начал листать память, как книгу, стараясь найти хоть какое-то знакомое лицо и связать его со смертью Клеарха, однако боль в зубе отвлекала и не позволяла сосредоточиться. Что же он не вырвал его, прежде чем идти на дело…
Спину вдруг обожгло огнём, я выгнулся, упал на колени — и снова вернулся в себя. Сир лежал у меня в ногах, хитон на спине быстро пропитывался кровью. Передо мной стоял Сократ, в правой руке моя фальката.
— Господин, он пытался… он пытался…
Губы его тряслись, по лицу волнами катилась судорога. Он начал валиться, я подхватил его под мышки, забрал меч. Сквозь толпу прорвался Ксенофонт, сзади встал Никарх.
— Уходим, — въелся в ухо шёпот афинянина. — Рядом могут быть другие…
Мы выбрались из толпы. У дороги стояла Николет, как будто знала, что мы выйдем именно здесь. Она взяла меня под руку и пошла рядом. Я был рад её увидеть — тихая, милая, желанная — но, честно говоря, сейчас не до неё. Сократ вис на мне кулем, как совсем недавно Самуил. Кстати, они чем-то походили друг на друга. Не внешностью, конечно, а внутренним содержанием, и оба старались помочь мне, хотя помощь им самим бы не помешала. Впрочем, Самуил вряд ли сейчас нуждается в чём-либо, хабиру уже наверняка выбросили в пустыню его кости, а шакалы их обглодали.
За кустами тамариска блеснули огни, дорогу перегородили гоплиты из нашего арьергарда.
— Андроник! — поднялись вверх копья.
Позади них горели костры. Никто не спал и никто не снимал снаряжения. Ждали приказа. Новость о гибели Клеарха долетела и до сюда.