Мой невыносимый телохранитель (СИ)

Но мне уже двадцать один, и несмотря на все увещевания разума и здравого смысла, сейчас я хочу быть женщиной для него. Желанной. Самой нужной. Любимой.
Глупости? Возможно. Но спустя столько лет я так и не представила никого рядом. Не смогла. Не сумела. Какое-то безумие. “Ты же не тряпка, Элла, не размазня”, — шепчет раз за разом подсознание, но в эру победившего феминизма разве так плохо показать мужчине, без которого не хочется жить, что он тебе нравится?
Я подаюсь назад, когда Тимур с каким-то остервенением запихивает телефон в карман брюк. Смотрит на меня, облизывает губы. Делает шаг вперёд, ещё один, но вдруг зажмуривается и снова достаёт мобильный.
Хмурится, растирает подбородок пальцами и, приняв звонок, слушает невидимого абонента и идёт к дому.
Отворачиваюсь от окна. Несусь в ту комнату, которая вдруг стала моей. Разве это не злая ирония, если в дом мужчины, которым брежу, я вошла не хозяйкой, а жалкой временной приживалкой? Только лишь потому, что его дом — всего-навсего самый безопасный вариант. Унылость какая-то.
Комната оказывается просторной, светлой и очень чистой. Не занюханный чулан, не комнатёнка под лестницей. Почти то же самое, к чему я привыкла в родном доме. Разве что балдахин не струится бежевой нежностью с потолка.
Осматриваюсь и натыкаюсь взглядом на старомодный шифоньер, одна дверца которого "украшена" зеркалом.  Точно такой же был в доме моей бабули, и ностальгия щиплет кончик носа.
Тоскливо.
Господи, как же мне тоскливо.
Распахиваю "зеркальную" дверцу и к своему удивлению вижу с десяток плечиков, на которых развешаны джинсы, футболки, платья. Новые вещи, многие всё ещё с этикетками. Папа… с самого детства он привозил мне из любых командировок кучу платьев, каких-то бантиков, заколочек. Бывало попросит глаза закрыть, и пока я, мелкая, считала изо всех сил до десяти, стараясь не сбиться, он шуршал пакетом, доставая оттуда какую-то безделушку.
Мне никогда столько много не нужно было, но папу не переубедить. Вот и сейчас он словно извиняется за всё привычным для себя способом.
А ещё на столике стоит новенький ноутбук, только мне бы мой. Там столько для меня важного, но у папы, похоже, своё мнение. Впрочем, как всегда.
— Элла, выходи, — голос за дверью ржавой пилой по венам. Заставляет поежиться и сморщиться.
— Зачем?
— Отец снова звонит
Папа! Срываю с вешалки первое попавшееся платье, надеваю его шустро и только в зеркале замечаю на груди изображение мультяшного героя. На пышной женской груди это позорище! Да что ж такое! Я так-то хотела бы мужчину своей мечты соблазнить, но не с Микки Маусом же на сиськах.
Топаю ногой от отчаяния, но время не ждёт. Но ждёт папа.
Тимур стоит за дверью, держит в руке телефон, а второй опирается на стену. Завидев меня в этом глупом детском платье усмехается, словно ничего другого от меня не ожидал.
— Дочь, как ты? — уставший голос отца в трубке отзывается во мне болью. Я знаю, он сильный, со всем справится, но переживать о нём мне это не мешает.
— Пап, я в порядке. Всё нормально! Что со мной будет? У тебя как дела?
— Ты же понимаешь, почему я так сделал?
Папа никогда не станет жаловаться, тем более мне. Да никому не станет! Потому ответа о его реальном состоянии я вряд ли дождусь.
— Да, я всё понимаю. Но, папа, ты же помнишь, я ведь просила, чтобы меня кто-то другой охранял. Зачем Тимур?
Я говорю достаточно громко и знаю, что Каиров меня слышит сейчас. Но пусть знает, что я действительно этого не хотела. Ни капельки.
— Элла, не начинай, — в голосе раздражение, и я буквально спинным мозгом чувствую, как злится сейчас отец. Он не выносит упрямства и споров. — Нет никого надёжнее Тимура, потому закроем эту тему. Ну и никому другому я свою принцессу доверить не могу. Он-то точно к тебе не полезет со всякими глупостями.
Мысленно кричу, что хочу этих глупостей именно с Тимуром, но вслух бросаю лишь короткое и раздражённое:
— Ясно.
— Элла, заканчиваем концерт. Слушай Тимура и тогда у тебя всё будет хорошо. Он, между прочим, ради тебя все дела на время свернул.
 
— Ради тебя и вашей дружбы. Не ради меня, — почти взрываюсь, а отец раздражённо вздыхает.
— Дочь, я ещё позвоню.
И обрывает звонок. Отец всегда так делает: прекращает неприятный для себя разговор резко, бескомпромиссно. Щёлк по носу, мол, сиди, Элла, в углу, не лезь, когда взрослые дела решаются. Молчи, слушай и не возражай, а то без сладкого останешься.
Бесит! Потому что я не ребёнок. Что бы они с Тимуром себе не думали, не ребёнок. Даже несмотря на Микки Мауса.
В голове тяжелыми камнями перекатываются слова отца. Тимур ко мне не притронется, он верный долгу, он честный и порядочный. Папа уверен в этом, потому и доверил меня Каирову, ничего не зная о моих чувствах и, уверена, слышать ничего не захочет.
А я любимая дочка лучшего друга. Человека, который однажды спас Тимура, вытащил с того света. Между нами никогда ничего не будет, как бы я не прыгала и не пыталась, как бы не навязывалась и не старалась доказать, что я — достойна Тимура. Что меня можно и нужно любить.
Больно и пусто. Я медленно поворачиваюсь к Тимуру, а он смотрит на меня, ждёт чего-то. То ли чтобы телефон вернула, то ли чтобы в комнате спряталась.
Я впихиваю в руку Тимура телефон и принимаю, как мне кажется, взрослое и взвешенное решение:
— Уезжай, Тимур. Честное слово, не нужно меня охранять. Я никуда не денусь. Но ты уезжай.
— Уехать? — заламывает бровь, удивляется чему-то.
— Да. Не мучайся. Тебе же тяжело, я ведь вижу. Долг, все дела. Тимур, я не дура, я всё понимаю. Тебя вынудил папа, ты не хочешь ничего со мной общего иметь. А то, что было в комнате… просто я сама напросилась. Это ничего не значит.
Не знаю, где нахожу силы не расплакаться. Смотрю в глаза Тимура, пытаюсь казаться смелой. Но мне так тяжело от всей этой ситуации, от того, что моя первая любовь такая невыносимо тяжёлая, такая напрасная. Да, я взрослая, а взрослые люди умеют делать правильный выбор.
И я выбираю свободу для Тимура.
Шаг в мою сторону. Вязкий, словно сироп, медленный. Тимур замирает в десятке сантиметров от меня, не решаясь сделать последний шаг в пропасть, а я задираю голову, чтобы лучше видеть его лицо. Хочу запомнить каждую черту, сохранить её в памяти, чтобы потом долгими бессонными ночами перебирать, как яркие картинки, мечтать о несбывшемся.
Наверное, я мазохистка, но я верю, что мои чувства к Тимуру — не пустой звук. Не прихоть избалованной малолетки, папиной принцессы. Это что-то большое и серьёзное, что лишает меня воли и делает слабой, но мне нравится эта слабость. Чёрт возьми, мне нравится любить Тимура, потому что он — самый лучший человек на свете. Просто нам нельзя.
Так думает Тимур, в этом уверен отец, а я слишком слабая, чтобы суметь переубедить в чём-то двух взрослых и состоявшихся мужчин.
— Элла… — он произносит это с какой-то затаённой горечью. В голосе надлом, а во взгляде тоска. — Ты такая красивая. Слишком красивая. Преступно.
— Это плохо?
— Это плохо, — тяжело вздыхает и касается пальцами Микки Мауса на моём платье. Меня прошибает током от этого невинного касания, а колени превращаются в желе.
Пусть, пусть там будет этот глупый мышонок, я уже на всё согласна. Но если Тимур не отойдёт, я передумаю его отпускать. Не смогу, не сумею.
— Почему? — слова царапают горло, а во рту пустынная сушь. — Мне казалось, мальчикам нравятся красивые девочки.
— Мальчикам, наверное. Но мне на такую красоту смотреть больно и не смотреть не получается. Где ты взялась на мою голову, девочка-ромашка?
Задыхаюсь от повторения слов, сказанных в моей комнате. Воспоминания наваливаются лавиной, мне нечем дышать и единственное, чего хочется — почувствовать вкус губ Каирова. Тимур близко, но он не пытается что-то сделать, не старается стать ближе. Он просто смотрит на меня так, что забываю обо всём на свете.