«СМЕРШ» ПРОТИВ «БУССАРДА» (Репортаж из архива тайной войны)

Ваня, как и я, расчувствовался и тихо промолвил: «Спасибо, порадовали вы меня!» Мы попили чаю и легли спать. Я долго не мог уснуть, мысли кружились вокруг будущей судьбы. Я думал, где и как идти, не погубив себя и Ваню. И тут вспомнил и начал под настроение шепотом читать про себя стихотворение Бунина «На распутье», которое часто читал отец на фронте.
 
 
На распутье в диком древнем тюле 
 
Черный ворон на кресте сидит. 
 
Заросла бурьяном степь на воле, 
 
И в траве заржавел старый щит.
 
На распутье люди начертали
 
Роковую надпись:
 
«Путь прямой много бед готовит, и едва ли 
 
Ты по нем воротишься домой.
 
Путь направо без коня оставит, 
 
Побредешь один и сир и наг, 
 
А того, кто влево путь направит, 
 
Встретит смерть в незнаемых полях» 
 
Жутко мне! Вдали стоят могилы… 
 
В них былое дремлет вечным сном…
 
 «Отзовися, ворон чернокрылый! 
 
Укажи мне путь в краю глухом».
 
 
Через две недели мы выехали в Лодзь, крупный промышленный и очень красивый город оккупированной Польши. Под ним в Первую мировую войну воевала тоже 9-я немецкая армия, которую основательно потрепали русские войска осенью 1914 г.
По пути мы по просьбе Вани заехали в монастырь под Конином проведать ребят и пробыли там полдня, общаясь с преподавателями и ребятами.
В Лодзи мы разместились в двух комнатах общежития большого дизельного завода, на котором работало много рабочих из военнопленных. Больц представил меня управляющему, который показал мой кабинет и познакомил с начальником секретариата, где хранились анкеты на русских рабочих. Ваню, с его согласия, управляющий определил учеником к немцу — опытному мастеру, слесарю-лекальщику. Формально я числился начальником чертежного бюро, а занимался только вербовочной работой. Для меня это была изнурительно тяжелое испытание.
Прежде всего я не должен был засвечиваться, сохранять лояльность к немцам и представляться кандидатам на вербовку в качестве офицера военной разведки Абвера.
В то же время я по крохам собирал нужные мне данные о них и, беседуя, выискивал таких, которые хоть и соглашались быть агентами, но, по моим прикидкам, задания выполнять будут едва ли. В первую очередь я отсеивал тех, кто добровольно сдался в плен, затем — уголовников и, наконец, таких, о которых в анкетах имелись сведения об их участии в карательных операциях против партизан или оказании помощи немецкой администрации концлагерей. Я обращал внимание на специальность до призыва в Красную армию, отдавая предпочтение рабочим профессиям; особенно возлагал надежду на тех, кто попал в плен в ходе боя, раненым или контуженым, и прошел мучительный путь испытаний во многих лагерях.
Так, например, я не ошибся, вербуя Алексея Скоробогатова и ему подобных. Уроженец Ростовской области, Алексей работал в колхозе бригадиром трактористов, в сентябре 1941 г. был призван в Красную армию, окончил полковую школу и учился на курсах лейтенантов. В боях за Кавказ был ранен, попал в плен, пройдя муки ада семи концлагерей. Наконец, как специалист, знающий дизельные двигатели, был направлен из концлагеря на завод «Оскар-Дизель» слесарем.
В процессе вербовочной беседы он показал себя умным и находчивым, ловко скрывал истинные мотивы своего согласия быть агентом для того, чтобы оказаться на стороне Красной армии. Свой тайный замысел Алексей осуществил мастерски, обманув «Буссард», и помог мне выбраться из абверовского капкана. Его напарник — Владимир Антонов, как и все завербованные мною агенты, был направлен на конспиративную квартиру в деревню Любань (в 30 километрах от Лодзи) для обучения диверсионному делу.
 
С наступлением Красной армии в Белоруссии, когда ее войска продвинулись до границы с Польшей, форсировали реку Висла и заняли плацдармы на западном берегу, нацелившись через Одер на саму Германию, новый командующий разгромленной группы армий «Центр» фельдмаршал Модель спешно начал строить оборону, чтобы остановить советские войска и сбросить их с плацдармов. В своем приказе он обязывал приданным войскам абвер-командам начать интенсивные диверсионные операции на растянутых железнодорожных коммуникациях русских, пока они не успели навести мосты через Вислу.
  
Возвращение в Бишевсфельд. Работа с «отказниками»
 
С конца июля 1944 г. началась массовая заброска взрослых диверсантов и подростков. Она продолжалась весь август и проходила в спешке и суете, так как у немцев не хватало ни свободных самолетов, ни горючего к ним.
Вскоре ко мне в Лодзь неожиданно приехал Больц. Я его не узнал — такой он казался расстроенный — бледное свирепое лицо, трясущиеся губы. Он молча достал из кармана бутылку коньяка, налил себе целый стакан и залпом выпил. Отдышавшись, отрывисто заговорил, мешая немецкие и русские ругательства:
«Дела шайзе! Эти ублюдки за полгода отъелись как свиньи, отрастили мясистые пердильники, и сейчас 18 человек отказываются лететь на задание! Ты представляешь, Юра? Это не просто провал, это крах моей карьеры!» — рычал Больц своим громовым басом.
Улучив паузу в его речи, я попросил:
«Фриц, успокойся и расскажи толком, что произошло?»
«А произошло вот что. Согласно приказу Моделя, мы начали готовить ребят к заброске самолетами в тыл наступающим войскам Красной армии. Я стал вызывать каждого подростка и беседовать, чтобы он подобрал себе напарника, с которым полетит на задание. Спрашиваю каждого: ты готов выполнить задание? Половина опрошенных согласилась. А 18 человек отказались. Я спрашиваю: почему? Молчат, стервецы! Доложил об этом начальнику абверкоманды Арнольду. А тот накричал на меня и приказал: езжайте в Лодзь за капитаном Ростовым и улаживайте конфликт. Ростов — русский офицер и лучше вас разберется с русскими подростками. Вот я и приехал за тобой. Забирай своего Ваньку, и поедем в Бишевсфельд, будешь разбираться с этими дармоедами».
Приехав в школу, мы с Ваней поселились в моей прежней комнате. Больц передал мне список «отказников», как он окрестил ребят, не пожелавших лететь на задание, и стал вызывать их на беседу. А сам уехал к себе на квартиру в Лодзь.
Первым я вызвал знакомого мне еще по Смоленску Леонида Федоровича Уткина, рослого шестнадцатилетнего паренька.
Поздоровавшись, спросил:
— Как настроение, Леня?
— Поганое, Юрий Васильевич.
— А почему?
— Потому что нас собираются отправить на задание, а мы не хотим лететь без документов. Хорошо, что вы приехали, а то здесь спросить не у кого, все пьянствуют и, как зверье, рыкают на ребят.
— А какие документы вы требуете? Что-то я не понимаю.
— Я не знаю, какие точно, но такие, которые хотя бы в общем удостоверяли нашу личность. Например, копию метрики о рождении или справки из детдома о том, кто я такой. Сейчас у каждого из нас имеется солдатская книжка, заполненная на немецком и русском языках. Я иду в увольнение в Конин, меня останавливает патруль, я показываю книжку, немец читает, отдает назад и говорит: «Гут».
А забросят нас в тыл Красной армии, это в лес или в поле. Тут я сам себе хозяин и, как правильно говорит За-мотаев, выбирай: идти на задание, домой или в органы власти с повинной. Но как только я войду в населенный пункт, в деревню или на станцию, меня первый встречный красноармеец или колхозница остановят и спросят: кто я такой, откуда, покажи документы. В ответ буду путано что-то лепетать — врать и, в конце концов, меня задержат и отведут в милицию.
 
Поэтому мы с ребятами долго спорили и решили, что на задание без документов не полетим, о чем и заявили господину Больцу. А он рычит басом: это приказ, это приказ — и ругается остервенело.