Возвышение Королевы (ЛП)

 Мою ладонь щиплет, когда я обхватываю ею хлеб, и немного сгибаю ее, облегчав боль.
 Джонатан, кажется, тоже это замечает. Он садится рядом со мной, и я пытаюсь убежать, но я уже на краю. Его бедро касается моего, и я пытаюсь игнорировать тепло или древесный аромат, исходящий от него, будто это его вторая кожа.
 Он берет тост у меня из пальцев, намазывает его маслом, как я обычно делаю, затем подносит ко рту. Я пытаюсь выхватить его обратно, но он держит его вне досягаемости.
 — Я могу поесть сама.
 — Не после того, как ты повредила ладони и снова вскрыла раны.
 — Но...
 — Перестань быть чертовой упрямицей. Открой рот и ешь.
 Я поджимаю губы, снова чувствуя себя ребенком, которому делают выговор. Это чертовски властный тон, клянусь. То, как он набрасывается на это с такой твердостью, всегда действовало мне на нервы.
 Решив выбрать свою битву, я медленно открываю и осторожно откусываю тост, не задевая порез на губе. Джонатан также обнаруживает этот факт, так как кладет его обратно на тарелку.
 Боже. Есть ли что-нибудь, чего этот человек не замечает? Он так внимателен к деталям, что это безумие.
 Он использует нож, чтобы разрезать его на мелкие кусочки, но он не использует вилку, чтобы накормить меня. Нет, он использует руки. Каждый раз, когда он кладет что-то мне в рот, его худые, мужские пальцы царапают кожу, и меня охватывает дрожь.
 Как будто мы вернулись в те дни, когда мы вместе завтракали, когда он вызывал у меня один оргазм за другим.
 Я ненавижу то, что думаю об этом.
 Я ненавижу то, что мне кажется странным не сидеть у него на коленях, как обычно.
Очнись, Аврора.
 Еда тает у меня во рту еще до того, как я успеваю как следует прожевать. Мой желудок перестает издавать звуки, когда Джонатан наполняет его всем, что есть на тарелке.
 Он продолжает кормить меня, а я продолжаю есть. Я говорю себе, что это для того, чтобы восстановить силы, но каждый раз, когда его пальцы касаются моей кожи, я вздрагиваю.
 — Это из-за нападения? — его холодный голос обволакивает меня, как колыбельная.
 Что? Колыбельная? Джонатан? Должно быть, это из-за недосыпания. Джонатан и колыбельные настолько далеки друг от друга, насколько это возможно.
 Я продолжаю жевать кусочек яйца, давая себе повод промолчать. Мои руки безвольно лежат на коленях, будто они не знают, что делать. Обычно они собирали еду, в то время как пальцы Джонатана были заняты другими частями моего тела.
 Равновесие нарушено, и тот факт, что все уже никогда не будет так, как прежде, наполняет меня внезапным чувством горя.
 — Или это интервью Максима?
 От этого у меня кровь стынет в жилах, и я на секунду перестаю жевать, прежде чем продолжить.
 Конечно, Джонатан не упускает это.
 — Я предполагаю, что это и то, и другое. — он наклоняет голову набок. — Как ты думаешь, имеешь ли ты право на еще одно перерождение, чтобы избежать этого?
 Я крепко сжимаю губы.
 — У тебя не может быть перерождения, если ты не закончила первое, Аврора.
 Мой голос спокоен, учитывая внутренний беспорядок.
 — Что ты знаешь о перерождениях, если родился с серебряной ложкой, свисающей изо рта?
 Он усмехается. Джонатан усмехается. Все движение настолько странное, что требуется некоторое время, чтобы запечатлеть его в памяти.
 — Если кто-то здесь и родился с серебряной ложкой, так это ты, дикарка. Просто потому, что эту ложку вырвали у тебя изо рта в подростковом возрасте, это не значит, что она не была там всегда. Максим дал тебе все, что ты хотела, не так ли? Ты была его избалованной маленькой принцессой.
 — Прекрати это.
 — Вот почему ты провалила свое возрождение, Аврора, — продолжает он, словно я не сказала ни слова. — Ты не можешь переродиться, если все еще не можешь выйти из его тени.
 — Я не нахожусь в его тени.
 — Хотя это выглядит именно так. Что я тебе говорил о том, как он появится снова? Что ему не нравится, когда его забывают. Ты так удивлена, что он тащит тебя с собой? Это его способ отомстить за то, что ты сделала одиннадцать лет назад, и если ты продолжишь давать ему рычаги давления, он без колебаний использует их против тебя.
 
 Его слова имеют эффект стихийного бедствия. Внезапный и разрушительный. Дело не в том, что я раньше не думала об этом таким образом, просто я всегда думала, что смогу сбежать от отца. Что я не живу в тени, которую он отбрасывает на мою жизнь.
 Вот почему я изменила все, что мы делали вместе. В какой-то момент я даже перекрасила волосы в блонд, и я ненавижу себя блондинкой. Она была трусихой и воровкой, которая выпрыгивала из номеров мотеля.
 — А как насчет тебя? — мой голос ровный, но низкий по громкости.
 Он делает паузу, разрезая авокадо. Это тайно становится моей любимой новой едой.
 — Меня?
 — Если я продолжу давать тебе рычаги давления, не будешь ли ты использовать их и против меня?
 — Я не хочу, но я сделаю это, если ты меня вынудишь.
 — Я? Заставлю? Ты тот, кто заставляет меня прямо сейчас.
 — Говори тише.
 — Или что?
 — Ты не хочешь знать ответ на это. — он засовывает кусочек авокадо мне в рот, подавляя мой протест. — И я не заставляю тебя. Если бы я это сделал, у тебя не осталось бы выбора, но он у тебя есть.
 Я проглатываю, запоминая его вкус. Кто знает, не отнимет ли он у меня эту маленькую роскошь? Джонатан применяет самый садистский тип жестокости. Он заставляет вас привыкать к вещам, а затем выхватывает их, будто их никогда не существовало.
 — Это то, что ты говоришь себе, чтобы лучше спать по ночам?
 — Я хорошо осознаю, кто и что я такое. Мне не нужно обманывать себя, Аврора. Вот ты себя обманываешь.
 — Ч-что?
 — Ты ерзаешь и потираешь бедра с тех пор, как я сел рядом с тобой. Не имеет значения, сколько ты говоришь себе, что я тебе не нужен, или что ты не хочешь выходить из этой ситуации. Мы с тобой оба знаем, что твое тело не лжет.
 — Это неправда.
 Я благодарна, что мой голос не выдает меня.
 Джонатан наклоняет голову, и я ожидаю, что он попытается доказать, что я неправа, как он всегда делает.
 Нажимать на мои кнопки и укреплять свое превосходство один из его методов контроля, который он без колебаний использует.
 Поэтому я удивляюсь, когда он встает.
 — Следуй за мной.
 — Куда?
 — Мне снова перекинуть тебя через плечо?
 Я вздрагиваю, не желая чувствовать то, что, черт возьми, я сделала, когда он отшлепал меня по заднице раньше.
 Он заходит в ванную, и я останавливаюсь на пороге.
 — Ты ждешь приглашения? — спрашивает он отрывистым голосом, его ноздри раздуваются.
 — Почему мы здесь?
 Он лезет в шкаф и достает еще одну аптечку первой помощи. Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что они у него повсюду. Словно он ожидает пораниться в каждой комнате, в которую входит. Что странно, учитывая, что Джонатан далеко не из тех, кто неуклюж.
 Он достает что-то из коробки и закрывает ее.
 — Тебе нужно принять душ.
 — Я могу сделать это сама.
 — Только не с твоими ранами.
 Прежде чем я успеваю возразить, он появляется передо мной и обматывает обе мои ладони чем-то вроде пластиковой водонепроницаемой повязки.
 Затем опускается на колени, и я на мгновение ошеломлена тем фактом, что Джонатан охотно опускается на колени у моих ног. Это зрелище, которое я никогда не думала, что увижу в своей жизни.
 Его пальцы обвязывают похожую пластиковую штуковину вокруг моего колена. Я сопротивляюсь желанию закрыть глаза, когда его кожа задерживается на моей на секунду дольше, чем нужно.
 Затем он запускает воду в ванне, и я остаюсь, разрываясь между тем, чтобы убежать обратно в комнату и заставить его преследовать меня — и неизбежно разрушить ту нежную сторону, которую он демонстрирует, — и остаться там.
 
 Он наливает средство для ванны с ароматом яблока, и запах наполняет пространство ванной.