Возвышение Королевы (ЛП)

 — Иди обратно спать, Марго, — говорит он ей твердым тоном, который не допускает никаких переговоров, его внимание сосредоточено впереди.
 — Нет! — я извиваюсь. — Нееет!
 Я оглядываюсь на Марго, надеясь вопреки всякой надежде, что она последует за мной и каким-то образом поможет вырваться из лап тирана.
 Она не помогает.
 Никто.
 Есть только я и он.
 К тому времени, как мы добираемся до моей комнаты, моя энергия иссякает, но это не заставляет меня останавливаться. Я не могу остановиться. Если я это сделаю, это будет означать, что я признаю свое поражение, а я бы никогда этого не сделала.
 Я ненавижу, как легко Джонатан подавляет меня, сжимая своей большой рукой мое бедро или руку. Меня бесит, что я такая маленькая по сравнению с его фигурой.
 Я ненавижу его.
 Я так сильно ненавижу его, не только из-за того, что случилось с Алисией, но и потому, что я собиралась внушить ему свое доверие.
 Я, блядь, влюблялась в него, и ради чего? Ради предательство. Ради... опустошения.
 Как будто мои чувства пойманы в ловушку в состоянии гиперсознания, и разобраться в них почти невозможно.
 Все, что я знаю, это то, что мне нужно уйти. Сейчас.
 — Ты закончила? — спрашивает он своим замкнутым тоном.
 Черты его лица ничего не выражают, и отсутствие реакции, тот факт, что я не могу прочесть за его фасадом, пугает больше, чем если бы он набросился на меня.
 Джонатан не из тех, к кому можно относиться легкомысленно, и быть пойманной у него под каблуком означает опасность. Однако это не останавливает мою врожденную потребность бежать.
 — Я никогда не закончу. Запри меня снова, и я попытаюсь сбежать, пока, наконец, не сделаю это.
 Я бью его еще раз для пущей убедительности.
 Он кладет меня на кровать, и я отползаю, как раненое животное.
 На самом деле, так оно и есть.
 Пластыри, покрывающие мои ладони, пропитаны кровью. Мои колени и губы покалывает, а затылок пульсирует.
 Однако это ничто по сравнению с тем, чтобы быть зарезанной, выползти из могилы и наложить на себя швы.
 Если я могла вытерпеть это, то смогу вытерпеть и это.
 Джонатан стоит перед кроватью, засунув обе руки в карманы, и выглядит как военачальник, берущий пробы у своего военнопленного. На его шее и ключице несколько царапин, а на светло-голубой рубашке пятна крови.
 Я стараюсь сдерживать свою ненависть к нему, но мне не нравится причинять боль другим. Это так похоже на моего отца, и я пообещала себе никогда не быть такой, как папа.
Нет.
 Я всего лишь защищаюсь, как любое раненое животное, пытающееся убежать. Вполне естественно, что я царапалась, кусалась.
 Джонатан смотрит на меня сверху вниз своим высокомерным взглядом. Буря, назревающая в его серых глазах, это сила, с которой нельзя считаться.
 — Меры уже приняты, так что ты не сможешь сбежать, и даже если ты это сделаешь, я найду тебя в мгновение ока, Аврора. А теперь, почему бы тебе не перестать валять дурака и не рассказать мне, что за шоу ты устраиваешь.
 Я поднимаю подбородок, отказываясь отвечать.
 — Не хочешь говорить? Это все?
 Джонатан опускает колени на кровать, погружая матрас.
 Я стою на своем, встречая его бесчувственные глаза со всей горечью и ненавистью в своих.
 Его колени по обе стороны от моих ног, когда он заключает меня в клетку и приподнимает мой подбородок двумя тонкими пальцами, ловя меня в ловушку своими дикими глазами.
 В какой-то наивный момент я вообразила, что вижу себя в этих глазах. Это далеко не точно.
 Я бы ни за что не смогла этого сделать. Его взгляд мягкий, безжизненный и наполнен только целью причинить боль или добиться, чтобы ему повиновались.
 Или и то, и другое.
 Его философия заключается в том, что он причинит боль тому, кто ему не подчиняется. Что он заставит их исчезнуть, будто их никогда и не существовало.
 Это то, что случилось с Алисией?
 Несмотря на мои попытки выровнять дыхание, оно прерывается, и я прямо задыхаюсь, словно только что вернулась из похода.
 
 — Что это был за трюк, Аврора?
 — Я хочу уйти, — выпаливаю я.
 — Куда?
 — Навестить Лейлу.
 — В три часа ночи в таком виде?
 Я смотрю на себя сверху вниз и понимаю, что на мне только тонкая ночнушка, которая обрисовывает мою грудь и заканчивается выше колен. Я не думала об этом раньше, но теперь я начинаю ощущать неловкость. Мне требуется все, что у меня есть, чтобы говорить полу-нейтральным тоном:
 — Она ночная сова. Она не станет возражать.
 — Попробуй еще раз.
 — Просто отпусти меня, Джонатан!
 — Это не так работает. Ты живешь здесь, и это включает в себя соблюдение моих правил. Это значит, что нельзя прыгать со второго гребаного этажа, когда ты ранена. На самом деле, даже если ты цела. Эта чушь больше не повторится.
 Гнев в его тоне ударяет по моей коже, как хлыст. Это даже больнее, чем его хватка на моей челюсти.
 Он отпускает меня, и я делаю большие глотки воздуха. Это длится недолго, когда он достает аптечку и снимает пластыри с моей ладони. Я вздрагиваю, когда окровавленная ткань срывается с кожи. Несмотря на его смертоносное выражение лица, он не говорит об этом резко, но плоть порезана глубже, чем я ожидала.
 — Ты вообще, блядь, думала своей головой? — он неодобрительно разглядывает мои ладони, пропитывая их дезинфицирующим средством.
 Жжение заставляет меня впиться зубами в подушечку нижней губы, и я вдыхаю через нос, пока они наконец не становятся чистыми. Видны несколько разрезов, расположенных как по диагонали, так и по горизонтали.
 Джонатан накладывает новые пластыри на раны, и я смотрю на него из-под ресниц, мое тело напрягается для следующего режима «сражайся или беги».
 У меня было слишком много приливов адреналина для одного дня. Я чувствую, что вот-вот рухну от их силы.
 Но это не значит, что я могу приказать своему телу отключиться. Выживание всегда было моим природным даром.
 Закончив с моими ладонями, он проверяет мое колено. Похоже, довольный пластырем, он оставляет в покое и отодвигает коробку. Тем не менее, он по-прежнему нависает надо мной, как угроза, его брови все еще сведены вместе, а на лице написано разрушение.
 Это как тогда, когда я впервые встретила его. Когда я ему не доверяла. Почему, черт возьми, я думала, что могу ему доверять?
 — Что происходит, Аврора?
 — Ничего.
 — Хочешь сказать мне, что сбежала в гребаный Йоркшир, подверглась нападению, оттолкнула меня, а потом прыгнула на веревке, сделанной из простыней, просто так?
 Не найдя, что сказать, я поджимаю губы.
 — Я так и думал, — продолжает он, его близость делает со мной дерьмо, которое я не должна чувствовать прямо сейчас.
 Какого черта я продолжаю вдыхать его?
 И с какой стати я хочу стереть эти царапины у него на шее? Он заслужил их.
 Верно?
 Он хватает меня за челюсть, почти проглатывая ее в ладони.
 — Вот как это будет происходить, Аврора. Ты расскажешь мне правду, и я решу, как поступить с тобой потом.
 Я закрываю рот на замок.
 — Последний шанс. — его пальцы впиваются в мои щеки. — Тебе не понравится, как я отреагирую, если ты продолжишь эту истерику.
 — Единственная правда, которую тебе нужно знать, это то, что я ненавижу тебя.
 — Неправильный ответ.
 Он толчком отпускает меня, и я снова падаю на локти.
 Мое сердце колотится от мрачного обещания в его голосе, и я задерживаю дыхание, ожидая его следующего шага.
 Он собирается наказать меня?
 Отшлепать?
 Я ненавижу, как мои бедра пульсируют при этой мысли. К черту это и к черту его. Я уберусь отсюда при первой же возможности.
 
 Это может занять у меня день или два, или сколько угодно времени, но не похоже, что Джонатан останется рядом со мной навсегда.
 Он трудоголик. Наступит утро, и не сомневаюсь, что он уедет, чтобы испортить еще больше жизней. Это будет мой шанс сбежать.