Долг ведьмы (СИ)

— Я с тобой, — тихо произносит он, и от этой мягкой, уютной тишины его голоса, внутри всё переворачивается, а голова начинает кружится, как от вина, которого мы напились в прошлом году, стащив у физрука. Правильно Ленка-раскладушка говорит, что с тринадцати лет у девчонок начинают играть гормоны, и они, девчонки, не гормоны, разумеется, уже по-другому смотрят на мальчиков, не как раньше. А ведь я тогда ей не поверила, хотя, конечно, обесценивать Ленкин опыт не стоило. В конце концов, ей уже шестнадцать, и она два раза делала аборт.
Но теперь, глядя в серые, словно грозовые тучи, глаза Крокодила, на льняную прядь волос, выбившуюся из хвоста на затылке, на широкие плечи и большие ладони, я убеждаюсь в том, что Ленка права.
Крокодил незаметно исчезал из детского дома, где-то пропадал на несколько дней или недель, затем, возвращался вновь с полными карманами сладостей, которыми щедро делился с друзьями и приятелями.
— Ты плохо кончишь! — предрекали ему воспитатели. — Любой вор рано или поздно попадается, попадёшься и ты. По тебе тюрьма плачет.
— Я не вор, я — фальшивомонетчик! — кричал Крокодил, стуча кулаками в дверь карцера. — Прошу не путать!
Этот парень мог нарисовать любую купюру и купить на неё всё, что заблагорассудится. А когда незадачливые продавцы спохватывались, Крокодил уже благополучно исчезал.
В животе что-то сладко и болезненно трепещет, в груди ноет и ужасно хочется ещё раз ощутить на своей коже прикосновение его руки. И тут же, острой иглой пронзает неприятная мысль: «А нужна ли я ему? Худая, прозрачная, ни сисек, как у Ленки, ни попы, как у Ирки. Лопоухая, хромая, от горшка два вершка. Да мне мои тринадцать никто и не даёт»
Щёки обдаёт жаром, в горле становится сухо и горько, словно я налопалась свиной печёнки.
Отвожу взгляд, смотрю на свои стоптанные сандалии.
— Эй, Мелкая, ты чего это? — Крокодил встряхивает меня за плечо. — Реветь что ли собралась?
Мотаю головой, затем, всё же набираюсь смелости взглянуть в глаза парня, ныряю в грозовое марево.
— Вот ещё, — бурчу, как можно грубее.
— А что тогда?
— Просто подумала, почему тебя Крокодилом назвали. Ты ведь не страшный, даже красивый. Все девчонки по тебе тащатся.
— И ты тащишься? — Крокодил сжимает пальцами мой подбородок, тянет вверх, и я задыхаюсь от красоты его лица. — Наверное, потому, что я Данилушка- Крокодилушка, кто-то назвал, вот и прилепилось. Ну так ты тащишься по мне или нет, а, Мелкая?
Проклятые гормоны! Да что это со мной? Его губы близко, так близко, что я ощущаю горячее, пахнущее сигаретами и мятными леденцами дыхание. Тысяча мелких серебристых мурашек бежит по венам, сердце сжимается больно и сладко.
— Вот ещё, — заставляю себя усмехнуться, однако, усмешка выходит какой-то вымученной, резиновой. — Я что, дура?
— Дура, конечно, — хохочет красавчик, засовывая огромную руку в карман своих широких парусиновых штанин. — Жри, Мелкая.
Мне в ладонь ложится горсть шоколадных конфет. Спешу спрятать их себе за пазуху, однако друг перехватывает мою руку.
— При мне жри, — с нажимом произносит он. — А то, знаю я тебя, всё своей сестрице отдашь. Теперь я каждый день тебе приносить буду и конфеты, и фрукты, а то от тебя один скелет скоро останется.
— Может не надо? — блею я, покорно разворачивая конфету и кладя её в рот. По языку растекается сладость с ореховым привкусом. Ничего страшного, Полинка, должно быть, картошкой объедается, так что мы квиты.
— Надо, Мелкая, — обречённо вздыхает Крокодил, неуклюже обнимает меня за плечи, притягивает к себе, и я млею, качаюсь на волнах тёплой истомы, сладкого удовольствия со вкусом шоколада.
— Тебя поймают, — едва шевеля языком шепчу я, не замечая того, что обнимаю его в ответ. — Либо полиция, либо — инквизиция.
— А ты волнуешься за меня, Мелкая, — горячая ладонь гладит меня по волосам, перебирает пряди. Внутри всё сжимается с такой силой, что на глаза выступают слёзы.
Нежусь, заворачиваясь в мягкий, тёплый уютный плюш его голоса, почти не дышу, чтобы не спугнуть мгновение, такое светлое, такое странное, немного стыдное. Почему стыдное, ведь мы не делаем ничего плохого, даже не целуемся?
 
— Тогда, я не попадусь, — таким же шёпотом произносит Данила. — Запомни, Мелкая, пока ты ждёшь меня, мне ничего не грозит.
Твёрдый, резкий, почти не узнаваемый голос бывшего друга, словно острый кинжал взрезает яркую картинку воспоминаний, грубо возвращая меня в пугающую неизвестность настоящего.
— Итак, вы студенты первого курса факультета прикладной магии магической академии. А я-куратор вашей группы, ваш царь и бог, решающий кому из вас жить, кому умереть, а кому остаться калекой или уродом. По сему, уважаемые студенты, искренне советую вам беспрекословно меня слушаться и ловить каждое моё слово. Моё имя — Данила Дмитриевич, но возможность так ко мне обращаться вы должны заслужить. А пока, я для вас куратор Молибден. Мы пребудем…
Молибден демонстративно бросает взгляд на свои наручные часы.
— Ровно через тридцать минут. Затем, по прибытию, начнётся обучение. На первом курсе вы получите азы различных видов магии, лечебной, боевой, магии сна, созидательной магии, а также пройдёте курс физической подготовки и регрессивной магии, которая поможет вам лучше разобраться в себе, избавиться от штампов и комплексов, каковых в каждом человеке немало. В конце семестра состоится экзамен. Если вы сможете его сдать, то останетесь на Корхебели и продолжите обучение.
— А если не сдадим, — подаёт голос пузатый мужчина, ослабляя галстук на короткой, морщинистой шее.
— А если не сдадите, — от змеиной нежности куратора внутренности превращаются в куски замороженного мяса. — Смерть лёгкой не будет.
Мужичок хрюкает, а капли пота на его багровом лице становятся ещё крупнее.
— Куратор Молибден, — по- школьному подняв руку быстро-быстро, боясь, что её сейчас прервут тараторит женщина в домашнем халате. — У меня трое детей, я не могу их бросить. Войдите в моё положение многодетной матери!
— Вы кормите грудью, — Молибден выразительно окидывает взглядом большую, обтянутую ситцевой цветастой тканью, грудь.
— Нет, мои дети уже выросли, но…
— Ваши дети больны и нуждаются в постоянном уходе?
— Нет, они здоровы, но…
— Прекрасно, значит, вас ничего не сможет отвлечь от обучения.
— Но я мать…
— Добро пожаловать на Корхебель, Светлана.
Чёрт! Если этот белобрысый циник не собирается щадить троих детей, то вряд ли он пощадит мою взбалмошную сестрицу. А ведь она запустит учёбу, свяжется с дурной компанией, забеременеет от этого Тимофея и останется с младенцем на руках, одна, без средств к существованию. А я сама? Какие мне уроки физкультуры? Да я и двух метров не пробегу! Может, стоит попробовать с ним поговорить. Ведь должно же в этом самодовольном индюке остаться что-то человеческое? Ведь он должен помнить нашу с ним дружбу, ворованные конфеты, долгие разговоры на крыше, куски хлеба, просунутые моей рукой под дверь карцера. Как он очутился здесь? Кем стал?
— Куратор Молибден, — с трудом проталкивая наружу сухие, колючие слова начинаю я. — У меня больная нога, а дома осталась младшая сестра. И я — не ведьма. Произошло недоразумение, наверное, господа инквизиторы что-то перепутали…
Тьфу! Опять я всё в кучу мешаю, вот дура! Ну, когда я научусь правильно, красиво и внятно вести переговоры? И на работе так же мямлила, мялась, деликатничала. Правильно Полинка меня курицей называет. Курица и есть.
Молибден стремительно подходит ко мне, наклоняется, впивается в лицо своими грозовыми очами. Дыхание перехватывает от его пронзительного взгляда, от близости огромного тела, от прохладного запаха эвкалипта, лимона и морской соли.
— С вашим недугом мы справимся, — обещает он с иезуитской улыбочкой на холёной физиономии. — А Полина Жидкова, если я не ошибаюсь, вчера перешагнула порог своего совершеннолетия. Так что вам, Илона, беспокоиться не о чем. И запомните, инквизиция не ошибается никогда. Добро пожаловать на Корхебель!