Правда

– Он, кажется, и не существовал, пока вы не убедили в этом господина Пассмора, – ответил Уильям.
Достабль немного повеселел.
– Ну да, что ни говори, а идеи я продавать всегда умел. Может, получится убедить тебя, что сосиска в тесте – как раз то, что тебе сейчас нужно?
– Вообще-то мне нужно отнести это господину… – начал Уильям, а потом спросил: – Вы сейчас крика не слышали?
– У меня еще и пирожки с холодной свининой где-то завалялись, – продолжал Достабль, копошась в своем лотке. – И я могу предложить вам убедительную скидку при условии…
– Я точно что-то слышал, – сказал Уильям.
Достабль навострил уши.
– Что-то вроде грохота? – спросил он.
– Да.
Они вгляделись в медленно клубившийся над Бродвеем туман.
Который неожиданно сгустился в огромную, накрытую брезентом повозку, катившуюся неостановимо и очень быстро…
И последним, что запомнил Уильям перед тем, как что-то вылетело из темноты и врезалось ему между глаз, был чей-то крик:
– Остановите станок!
Сплетня, пригвожденная пером Уильяма к бумаге, точно бабочка к доске, не дошла до кое-каких людей, поскольку на уме у них были другие, более темные дела.
Их лодка с шипением прорезала воды реки Анк, неспешно смыкавшиеся позади.
Двое мужчин гребли. Третий сидел на носу лодки. Иногда он что-нибудь говорил.
Вот, например:
– У меня нос чешется.
– Подожди, пока до места доберемся, – сказал один из гребцов.
– Вы можете меня снова развязать. Он правда чешется.
– Мы тебя развязывали, когда останавливались пообедать.
– Тогда он не чесался.
– Может, мне ему снова врезать ятским веслом по ятской голове, господин Штырь?
– Хорошая идея, господин Тюльпан.
В темноте раздался глухой стук.
– Ай.
– Больше не создавай проблем, приятель, а то господин Тюльпан потеряет терпение.
– Ага, ять, это верно. – За этими словами последовал звук, напоминающий работу фабричного насоса.
– Ты бы полегче с этой штукой, а?
– Ничего, господин Штырь, до сих пор же она, ять, меня не прикончила.
Лодка с хлюпаньем остановилась у крошечного, почти заброшенного причала. Высокую фигуру, которая недавно привлекла к себе внимание господина Штыря, сгрузили на берег и затащили в переулок.
Мгновением позже в темноте раздался шум удаляющейся кареты.
Может показаться невероятным, что в такую дрянную ночь кто-то мог стать свидетелем этой сцены.
Но свидетели были. Вселенная требует, чтобы наблюдатель был у всего, иначе она перестанет существовать.
Из теней соседнего переулка, шаркая, вышла фигура. Рядом с ней, прихрамывая, держалась другая, пониже.
Они смотрели, как отъехавшая карета исчезает в снегопаде.
Та фигура, что поменьше, сказала:
– Так-так-так. Ну и дела. Человека спеленали и мешок на голову надели. Интересные дела, да?
Фигура повыше кивнула. Она носила огромное старое пальто, которое было ей велико на несколько размеров, и фетровую шляпу, которую время и погода превратили в мягкий колпак, свисающий с головы хозяина.
– Рвать-колотить, – сказала фигура. – Копна в штанах, бабах и чудак-человечек. Говорил я вам, говорил. Десница тысячелетия и моллюск. Разрази их гром.
Помолчав, фигура запустила руку в карман и извлекла сосиску, которую разломила пополам. Одна половинка исчезла под шляпой, а вторая была брошена маленькой фигуре, которая в этой паре отвечала за речь – по крайней мере, за вразумительную речь.
– Похоже, грязные делишки тут творятся, – сказала маленькая фигура, стоявшая на четырех лапах.
Сосиска была съедена в молчании. Затем пара снова двинулась в ночь.
Как голубь не может ходить, не качая головой, так и высокая фигура, похоже, не умела двигаться без тихого бессвязного бормотания:
– Говорил я им, говорил я им. Десница тысячелетия и моллюск. Говорил, говорил, говорил. О нет. А все покончалось, а я говорил. Чтоб их. Порожки. Говорил, говорил, говорил. Зубы. Как там этот век зовут, я и говорю, что говорил, вина-то не моя, вот оно как, вот оно как, само собой разумеется…
 
До его ушей сплетня в конце концов дошла, но к тому времени он сам уже стал ее частью.
Что же до господина Штыря и господина Тюльпана – о них пока что следует знать лишь одно: они из тех людей, которые обращаются к вам «приятель». Приятельских чувств такие люди не испытывают ни к кому.
Уильям открыл глаза. Я ослеп, подумал он.
Потом он откинул одеяло.
А потом его настигла боль.
Острая, неотвязная боль, угнездившаяся прямо над глазами. Он с опаской коснулся головы. На ней, судя по всему, были синяк и что-то похожее на вмятину в коже, если не в кости.
Уильям сел. Он был в комнате со скошенным потолком. За маленьким окошком скопилось немножко грязного снега. Кроме постели, состоявшей только из матраса и одеяла, мебели в комнате не было.
Здание сотряслось от удара. С потолка полетела пыль. Уильям встал и, держась за голову, поплелся к двери. За ней оказалась куда более просторная комната, или, говоря точнее, мастерская.
От нового удара у него задребезжали зубы.
Уильям попытался сосредоточиться.
Комната была полна гномов, трудившихся за парой длинных верстаков. А в дальнем конце несколько из них сгрудились вокруг чего-то похожего на сложный ткацкий станок.
Который снова сотряс здание.
Уильям потер лоб.
– Что происходит? – спросил он.
Ближайший гном поднял на него взгляд и поспешно толкнул своего коллегу. Толчки прокатились по рядам, и неожиданно комнату от стены до стены заполнило осторожное молчание. На Уильяма уставилась дюжина серьезных гномьих лиц.
Никто не способен глядеть пристальнее гнома. Возможно, это потому, что между обязательными шлемом и бородой у них не так уж и много лица. Выражения лиц у гномов более концентрированные.
– Э-э, – сказал Уильям. – Привет?
Первым вышел из остолбенения один из гномов, стоявших у большого станка.
– Давайте за работу, парни, – сказал он, подошел к Уильяму и строго посмотрел ему в пах. – Ты как, твоя светлость?
Уильям поморщился.
– А… что случилось? – спросил он. – Я, э-э, помню, что увидел повозку, а потом меня что-то ударило…
– Мы ее не удержали, – объяснил гном. – И с нее груз слетел. Ты уж извини.
– А что случилось с господином Достаблем?
Гном склонил голову набок.
– Это тощий мужик с сосисками? – уточнил он.
– Да, это он. Его не ранило?
– Не думаю, – осторожно сказал гном. – Он продал молодому Громобою сосиску в тесте – это я знаю точно.
Уильям задумался. Анк-Морпорк таил немало ловушек для неосторожных новичков.
– Хорошо, а с господином Громобоем все в порядке? – спросил он.
– Наверное. Он вот только-только крикнул через дверь, что ему уже гораздо лучше, но он пока что останется там, где есть, – ответил гном. Он залез под верстак и с серьезным видом вручил Уильяму что-то прямоугольное, завернутое в грязную бумагу.
– Это, кажется, твое.
Уильям развернул доску. Она треснула пополам там, где по ней проехалось колесо, а чернила размазались. Он вздохнул.
– Прошу прощения, – сказал гном, – а чем это было раньше?
– Это доска для гравюры, – ответил Уильям. Он не знал, как ему объяснить, что это такое, гному из провинции. – Ну, знаете? Гравюра? Это… Это такой почти волшебный способ делать из одного письма очень много. Боюсь, мне теперь придется пойти и заказать новую.
Гном как-то странно посмотрел на Уильяма, а потом взял у него доску и повертел в руках.
– Понимаете, – начал Уильям, – гравер отрезает куски…
– А оригинал у тебя остался? – спросил гном.