Токсичный ручей (ЛП)

Она притворяется милой и невинной, а я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза к затылку в раздражении.
— Сучка, ты можешь попытаться, но не обижайся, когда я повалю тебя на пол, — небрежно отвечаю я, и если бы взгляды могли убивать, она могла бы просто убить меня. — Итак, если ты закончил практиковать свои навыки поглаживания? — Спрашиваю я, глядя сверху вниз на Холмса, который внезапно отпускает меня, как будто только сейчас осознав, что делает.
— Ты можешь остаться, если покажешь нам свои способности. — Хантер подмигивает, удивляя меня своей вспышкой. Я думала, что он тихий, наблюдательный и послушный, может быть, он и сейчас такой. — Потому что Ксан упомянул, что они, возможно, были не на равных. — Я хочу стереть самодовольное выражение с его лица, но я отказываюсь изображать смущение из-за своей сексуальности.
— Прости, это было до или после того, как ты с наслаждением так сильно сжал мою талию, что остались синяки? — Я парирую со своей хитрой усмешкой, глядя Ксавье прямо в глаза. — Может быть, в следующий раз не принимай душ и используй средства этой девушки, чтобы сохранить ее запах на своей коже. Это заставляет тебя выглядеть отчаявшимся.
Прежде чем я успеваю понять, что происходит, другая рыжеволосая сучка, сидящая за столом, ударяет по дну моего подноса, и моя еда разлетается, хотя поднос остается у меня в руках. Немного попадает на мой топ и брюки, но недостаточно, как, я уверена, ей бы хотелось.
Такое чувство, что вся столовая пялится на меня и смеется, пусть даже только себе под нос, и это, кажется, только подпитывает мой гнев.
Моя кровь кипит, и как бы я ни старалась сохранять спокойствие и собранность, это бесполезно. — О нет, что же мне делать? — Сладко спрашиваю я и, недолго думая, крепче хватаюсь за край подноса в своей руке и замахиваюсь им на ее гребаное лицо.
За годы практики быть новичком я научилась не уступать им ни единого гребаного дюйма и всегда целиться в лицо. Это показывает, что ты настроена серьезно.
Я ухмыляюсь, как маньяк, когда она кричит от боли, и весь стол погружается в хаос. Я чувствую на себе сотни взглядов, но мне насрать.
У меня и так хватает забот, и мне не нужны еще какие-то богатые, своевольные сучки перед моим носом. Они должны знать, что я не собираюсь терпеть их дерьмо.
— Убери ее отсюда к чертовой матери, Арчи, пока я не сделал это сам, — рычит Ксавье, но я вижу блеск в его глазах, который говорит мне, что я застала этих придурков врасплох. Особенно учитывая то, как Хантер и Тобиас в замедленной съемке разглядывают сидящих за столом.
Хорошо.
Я слышу, как Чарли зовет меня по имени, но прежде чем я успеваю сделать что-нибудь еще, Арчи перекидывает меня через плечо и выносит из зала, как тряпичную куклу, и я позволяю ему. Я не хочу больше находиться в их присутствии ни секундой.
К черту этот город и к черту этих людей.
10
Иден
Одна нога перед другой, я продолжаю ходить по песку взад и вперед по пляжу, пытаясь унять напряжение внутри себя, поскольку гнев все еще горит с прежних времен.
Арчи вынес мою задницу из кафетерия и усадил прямо в мой G-Wagon, настояв, чтобы я поехала домой и успокоилась.
Главное. Это не мой гребаный дом. Но он был прав — пребывание там никому бы не помогло. Вот почему я не стала ругать его за грубое обращение со мной.
Некоторое время я барахталась в своей комнате, но мое сердце не успокаивалось, гнев продолжал нарастать во мне. У меня всегда был характер, но эти придурки просто толкают меня не в ту сторону, и, кажется, я не могу с этим смириться.
Я не знаю, в чем их проблема, и я не знаю, почему я позволяю им так сильно раздражать меня, но три очевидных лидера в Эшвилльской старшей школе находятся на другом уровне по сравнению с другими школами, которые я посещала.
Вот тогда-то я и решила надеть свой черный спортивный бюстгальтер и такие же шорты для бега и выйти на песок. Держась у кромки воды, я решила, что пара кругов вверх-вниз по пляжу могло бы помочь.
 
После первой пробежки я научилась брать с собой две бутылки воды, одну держа на террасе дома Арчи, а другую — на камне на противоположном конце пляжа, как раз там, где огромный дом бросается в глаза.
Вытирая лицо полотенцем, я закрываю глаза, пока в моих наушниках играет — The band's high hopes Panic! "At the disco". Я уже чувствую себя спокойнее, лучше контролирую свои эмоции.
Музыка смолкает, когда раздается входящий звонок, и я быстро снимаю телефон с водонепроницаемого ремня безопасности на руке, роняя при этом полотенце на песок.
Мама мелькает на экране, и я быстро отвечаю, мое сердцебиение учащается, когда меня охватывает чувство надежды.
— Мама?
— Иден, почему мне звонят и говорят, что ты ударила кого-то по лицу во время ланча, а потом прогуляла школу?
Я смотрю на телефон, пока ее голос звенит у меня в ушах через наушники, и пытаюсь осмыслить то, что она только что сказала. Никакого "Привет, Иден". Как дела? Ты в порядке? Она просто звонит, чтобы рассказать мне все. Что за черт.
— Кто тебе звонил? — Наконец спрашиваю я, и она усмехается в трубку.
— Это все, что ты можешь сказать, Иден?
Делая глубокий вдох, я снова пытаюсь успокоиться, но она буквально злит меня еще больше, чем раньше.
— Что ты можешь сказать по поводу того факта, что я нахожусь в городе, в котором не хочу быть? С каким-то парнем и его сыном, которых я даже не знаю. Посещая школу, полную избалованных богатых детей с комплексом Бога, которые пытаются унизить меня, но как только я встаю на защиту себя, я проблема?
Я не сдерживаюсь и практически рычу на нее эти слова, и она некоторое время молчит, прежде чем ответить. Расхаживая у кромки воды, я пытаюсь позволить звуку волн успокоить нарастающую во мне боль от того факта, что моя мама всего лишь хочет позвонить и отчитать меня. Не для того, чтобы проверить, как я, или убедиться, что со мной все в порядке, а чтобы, блядь, прочесть мне нотацию.
— Ты не можешь связываться с этими людьми, Иден. Они уничтожат тебя, — бормочет она, и моя рука сжимается, ногти впиваются в кожу, пока я впитываю ее слова.
— Я не знаю, что здесь происходит, мама, но папа всегда говорил мне стоять на своем и никому не позволять делать из меня дуру.
— Да, и посмотри, к чему это нас привело, — упрекает она в ответ, и ее тон заставляет меня замереть.
— Если ты хочешь что-то сказать, дай мне знать. В противном случае, я закончила. Мне не нужно, чтобы ты отпускала ехидные замечания о моем покойном отце, — огрызаюсь я в ответ, заставляя себя сдержать слезы.
— Мне жаль, Иден. Это было нечестно с моей стороны, — успокаивает она по телефону, но кажется, что ущерб уже нанесен.
— Мне нужно идти, но, к твоему сведению, я здесь одна, мам. Я уже могу сказать, как действуют эти люди, и я никогда не позволю им обращаться со мной так, как они явно обращались с тобой. Мне нужны ответы, и я собираюсь их получить. Чего бы это ни стоило.
С этими словами я заканчиваю разговор. Пошла ты к черту за то, что звонишь только тогда, когда что-то случилось, а не когда я нуждалась в ней последние несколько дней. И пошла ты к черту за то, что не проверила, в порядке ли я.
Когда я пристегиваю телефон к водонепроницаемому нарукавному ремню, музыка снова начинает звучать в моих ушах, оставляя меня бежать по пляжу, пытаясь прогнать гнев. Из-за невыносимой жары я несколько раз пробегаю взад-вперед, прежде чем останавливаюсь на противоположном конце пляжа и делаю глоток воды.
Глядя на небо, на то, как солнце палит прямо в лицо, я допиваю остатки своего напитка, чувствуя, как по спине стекают капли пота. Моя грудь вздымается с каждым вдохом, но я чувствую себя намного лучше. Сочетание музыки, океана и жжения в теле от бега успокаивает меня.
Музыка снова замирает у меня в ушах, но на этот раз это садятся батарейки. Как только я вытаскиваю их, я слышу смех, и внезапно я отрываюсь от земли, мои наушники падают на песок, когда меня перекидывают через чье-то плечо. Еще раз.