Ведьмина Ласка (СИ)

– Говорю ж пропащий! – будто слыша мои мысли, кукла отвернулась от окна и подбоченилась. Руки, набитые туго, гнулись плохо, как раздутая ливерная колбаса. В сгибах будто вот-вот ткань треснет. – Надо было тебя "того", а не на исправительный срок. Сколько лет прошло, а толку никакого. Иринку в могилу свёл и по Васькину душу припёрся. У-у-у! Ирод! Хуже чёрта лысого! Глаза б не видели! – погрозив тряпичным кулаком, она закрыла глаза, и те исчезли, оставив безликую белёсую рожу, ещё более страшную теперь.
Поморщился, потёр глаза руками. Нет, уселась опять: рот есть, глаз нету. Мороз по шкуре бежит.Махнул рукой, поспешно отвернувшись. Откуда она вообще вот это вот всё знает? Про Иринку и остальное?!
– И вовсе не затем, – запоздало ответил. Вышло обиженно, но я ж в самом деле не потому пришёл.
Что мне в селе-то делать? Дом к жилью уж непригоден, родной души давно ни одной не осталось. Те, что были ровесниками, теперь вот старые мужики уже, повыросли, семьи завели. Это я как застрял в зверином теле, так и остался. Подозрительно? А то! Ещё решат, что тоже упырь какой и вилами заколют…
У нас в селе с этим быстро! Старики все рассказывают сказки про Навье. А остальные, бабы особенно, только рады. Мужикам-то что? Им бы только не пилили жёны. Попросят упыря вилами – так за-ради бога, только б свой загривок не кусала баба лютая.
– И Иринку не я. Сама утопилась, камня на шею не вешал…
– Зато приплодом одарил! – притихшая было кукла оживилась. Подскочила, как со стола спрыгнет, под ноги мне, будто от личного оскорбления, тычет пальцем, распахнула злые свои глазюки.
– Не со мной одним валандалась, – уверенный в своей правоте, огрызнулся я. Ну, правда ж, не только со мной. До того и к Илюхе-кузнецу захаживала и с Генкой на сеновале лично видал!
– А приплод всё равно твой был.
Вот упрямая тварь! Хуже сварливой жены.
–Тебе-то откуда знать? Чай не докторша с аппаратом...
– Кровь твою дурную за версту чую! Воняет, как от отхожего места, – вздёрнув острую бороду, куколка подбоченилась. – Не смей Ваську соблазнять! Узнаю только — всё ей скажу, тогда на веки вечные зверем останешься. Понял?
За окном что-то загремело, мы оба наперегонки кинулись к раме, таясь, как два партизана.
– Ещё один на мою голову, - стукнув по лбу ладошкой, запричитала кукла. – Лихо одноглазое! Это ж надо, настолько не уметь выбирать себе окружение, а?! То этого вот пригрела, хуже змеюки подколодной, то Лихо на ужины привечает! Ну ни дать ни взять сердобольная, вся в мать. А мне спасай да храни. Бедная я бедная… – качая головой, наседка эта, кудахча, сползла с подоконника и замерла у стены, как неживая. Будто и не было ничего. Ни упрёков, ни разговора странного.
Да и черт бы с ней. Вновь накинув, одолженную без спроса, рубаху юркнул за двери, чтобы обойти дом и с той стороны заявиться, как если б и правда в гости зашёл. Выждал, когда гость свалит, вырулил со стороны огородов.
– Доброго вечера, хозяюшка. До чего вкусно пахнет у тебя стряпнёй. Угостишь, может? – от запаха борща и правда живот свело. Очень хочется поесть как человек, ложкой, да за столом сидя, а не мордой в миску, чтоб вся борода потом мокрая. Фу!
– Добрый вечер… – Васька выглядела растерянной. Видать, от всего того, что успел подслушать из разговора. Выходит, что же это? Ладомила и правда ведьмой была. И эта её наследница тоже, а старики в деревне про упырей и остальных не врали со скуки?
Впрочем, если б все россказни, то разве ж превратился бы я в ласку по Иркиному хотению, щучьему велению? Как в сказке, твою мать. Что-то только сказка недобрая совершенно.
– Так ведь это… нету уже ничего. Борщ он это… упал.
– Сам? – от насмешки в голосе Васька зарделась и поджала губы.
– Помогли!
– Что ж за помощники такие, хуже монгольского нашествия?
– А тебе какое дело, до моих помощников-то? – Василиса присела на крылечко, задумчиво глядя куда-то мимо меня.
– Да не гневись уж, хозяйка, чего я тебе дурного-то сделал, что рычишь, как пёс сторожевой? – от упрёка она как-то сжалась вся, понурила плечи стыдливо. Удачно значит, я по совести кирпичом словесным. Совестливая, сердобольная, как кукла и сокрушалась.
 
– Да я не знаю тебя совсем, ходишь туда-сюда.
– А у нас принято с соседями дружно жить. Ты что же, городская небось? Только там всю жизнь живут под носом друг у друга и даже имён не ведают, а помрут и не узнает никто. Тьфу. Разве это жизнь?
Васька пожала плечами.
– Там овощи есть в холодильнике, салат будешь?
– Давай помогу, что ли? Не безрукий, – поднявшись протянул ей руку. Васька осмотрела её скептично, как если б проверяла, не в грязи ли, но потом вложила свои пальцы в ладонь, чтоб помог подняться и, тут же суетно отняв назад, засеменила в дом.
Первым делом, я бросил взгляд на куколку. Ну тряпка бездушная! Где осталась в конце беседы нашей, там и сидит, стену подпирает. Уж, грешным делом подумал, не привиделось ли всё?
Василиса принялась суетиться у холодильника, выкладывать овощи на стол, достала доску для резки.
– Эх ты, городская девочка, – оттеснив её, сам ополоснул спелые, налитые соком и пахнущие огородной свежестью томаты, колкую, упругую шкуру коротеньких огурчиков, явно молоденьких ещё, зеленушку всю, что выудила из закромов своих. – Где плошка у тебя салатная или ещё что?
Васька притащила глиняную салатницу, а я принялся прямо над нею нарезать помидоры, чтобы сок стекал по рукам и ножу туда, в плошку, а не по столу. Крупные куски, как в деревне заведено. – Ты пока траву свою пошинкуй и лук доставай. Да сама не чисти. Реветь будешь. Жуть как ревущих девчонок не люблю, с детства, – до чего же хорошо себя человеком снова ощущать! Держать в руках нож, обед стряпать. Бабка всему научила, так что по этой части проблем никогда не имел. Выживать сам и обсуживать себя могу играючи. Обычно, конечно, старался не сильно рутиной убиваться, а тут с тоски по привычным вещам аж даже приятно как-то.
Морозец только от внимательных взглядов кота и ворона. Как будто я им всем первый враг на селе! Нашли крайнего! Ну, забросила судьба. Что теперь? Как будто лично у них рубль золотой украл, ещё царский.
– А ты далеко живёшь? – поинтересовалась Васька, ссыпая с деревянной, выскобленной доски зелень в миску.
– В деревне, на первой линии к лесу. Минут десять пешком отсюда, – когда-то у нас был крепкий, добротный сруб. Отец, хоть и пьяница, с деревом хорошо обращался и за домом всегда следил. Да и бабка его пилила исправно, чтоб не ленился. Помню, сядет за ужином и давай бухтеть: "– На нос по осени капать будет, надо бы крышу подлатать. И порожки шатаются, подмыло. А у меня ноги больные, старые. Переломаюсь, как пить дать, будет вам морока с лежачей обузой".
Вот, вроде и не было мне счастья в том доме, а вновь потяжелело на душе. Противно его в запустении видеть. Брошенка, никому не нужный, прям как я сам. Разберусь с проклятием Иринкиным, вернусь как-то в деревню и починю! Придумаю что-то... Бороду отращу, чтоб старше казаться. Совру, что в городе на заработках был, да прогорелся, и вот вернулся в родные края... Авось, поверят.Правда, без денег не сильно разгуляешься и восстановишь. Надо бы работу искать, а я толком не умею ничего. Хоть ты лбом об стену бейся, какой-то тупик на тупике! Чувствую себя заблудившимся в тёмном бору. Аукаешь, тычешься то одной, то другой дорогой, а всё болото поганое кругом.
– Ты сама какими судьбами сюда? Явно ж впервые у нас, -- спросил, стараясь отвлечься.
– Так видно, да? – обернулся, посмотреть на вытянутые в обиде губы. Сочные, ладные. Так и хочется испробовать. Давно не был с девкой, а эта красавица каких не видел в жизни! Иринку чем-то напоминает... Волосы такие же светлые, косы тугие. Глаза опять же как небо майское. Глядишь, и голова кружится, как хмельная.
– Любой сразу скажет. Масло давай, есть? – дождался, когда подаст бутыль, щедро полил салат, сыпанул от души и соли с перцем. – Ну всё. Можно и поужинать. Хлеб есть у тебя? Макать люблю в юшку.