Самый яркий свет (СИ)

— Скажите мне, Александра Платоновна, во время нападения лиходей говорил что-нибудь? В протоколе не отмечено ничего по сему поводу.
— Нет, молча напал. Хотя…
Зрачки сузились, картина того вечера вновь предстала передо мной, но, как обычно при озарении — в мельчайших подробностях. Я словно могла остановить мгновение, чтобы изучить каждую деталь.
Вот я закрыла дверь.
Из швейцарской ко мне бросается негодяй. Сейчас я могу рассмотреть его лицо, и ведь прав Добрей — настолько незапоминающееся, что невольно обратишь на это внимание. Слишком идеальная маскировка, скорее вредит, чем помогает.
Мой выстрел.
Пуля бьет злодея ближе к левому плечу, он успел отшатнуться.
Раз уж я здесь, обращаю внимание на лестницу за его спиной. Она пуста.
Лиходей смотрит на рану, что-то шепчет…
Вот оно!
Снова переживаю этот момент и тщательно вслушиваюсь.
А затем удар ножом, но рана, наверное, беспокоит убийцу, и движение его не точное, я успеваю схватить руку, кричу, он зажимает мне рот.
Взгляд за спину — там появляется Серж. На миг застывает. Глаза, мне надо видеть его глаза.
А в них, серых, как осеннее небо Петербурга, сначала непонимание, потом ужас и, наконец, решимость.
Тяжело, надо отпустить.
Вновь вся картина целиком, как видела ее в тот момент. Тело преступника скрывает от меня Сержа, через него чувствую удар, и злодей падает.
Глаза корнета.
В них ужас и сразу облегчение.
Все, пора уходить.
Если бы не Добрей, я бы рухнула на пол. Все же так глубоко проваливаться в воспоминание опасно, это забирает много сил, а мозг может не выдержать. Вечером меня ждет мигрень, от которой не поможет ни маковая настойка, ни холодные компрессы.
— Одно слово, — просипела я. — Странное. «Гохунг».
Спиридонов и Макаров недоуменно посмотрели на меня, а вот трактирщик осторожно покашлял, привлекая внимание.
— Ну? — нетерпеливо спросил пристав.
— Словечко от лихих людей, — ответил Добрей. — Гохунг — это от хоффунг — надежда.
— И на что же надеялся этот господин? — недоуменно пробормотал Николай Порфирьевич.
— Ни на что, тут значение другое. Гохунг значит, что надежда обратилась прахом, ставка не сыграла, хотя была верной. В сердцах такое произносят, с досады часто.
— Жидовское словечко? — уточнил Макаров.
Добрей почесал свою некрасивую физиономию, обдумывая, что сказать.
— Жидовское, — согласился он, — но очень местечковое. В Одессе так бы никто не сказал. Следы этого господина надо в Риге искать.
Услышанное господ расследователей очевидно поразило. Наверное, их взгляды были устремлены в любые стороны, но никак не в столицу Лифляндской губернии. Кому я могла досадить в Риге? Чем лифляндцев разгневал Император?
— Что-то покойник на жида-то не похож, — пробормотал Спиридонов.
— А я похож? — огрызнулся Добрей. — Бороду отпущу — от мужика рязанского не отличишь. Кровь намешалась давно в городах. Евреи блюдут чистоту, но за всеми не уследишь. В общем, гохунг — словечко рижских жидов, которые законы не чтут совсем. От них могли и другие подхватить, но дальше Риги так не балакают.
— Откуда это все вы знаете? — спросил Макаров.
От удивления он даже проявил вежливость к содержателю притона.
— Кон-тин-гент у меня соответствующий, люди отовсюду в столицу приезжают. Бывали и оттуда, но в столице долго не задержались. Упокоили их, наверное, в болотах за городом. Слишком высоко нос задирали, при этом не гнушались душегубством. Общество за людей не держали. Я свое сказал, дальше вам, уважаемые, думать. Отпустите меня-а? Девку отдайте только. Николай Порфирьевич, все, как условились. Глаз с нее не спустят.
Макаров помялся, но кивнул, Спиридонов крикнул младшего пристава, дал тому указание и закрыл дверь.
Канцелярский хрустел мацой.
Я поддерживала его в этом занятии.
Пристав грустно смотрел на уменьшающиеся припасы.
Но что-то дельное никому в голову не шло. Александр Семенович больше молчал, а мы со Спиридоновым, которого известие о покушении на Государя потрясло до глубины души, выстраивали версии, одна нелепее другой. Придумали даже заговор Лифляндии и Курляндии по отделению от России и присоединении к Пруссии, чем вызвали безудержный смех Макарова. Но и он ничего разумного не предложил в ответ.
 
— Ладно, — подытожил канцелярский. — Сейчас ничего не решим. Александра Платоновна, охрана Ваша в прежних пределах. Николай Порфирьевич, смотрите в сторону этой Риги, конечно, но сил на то у вас нет, понятно. Поищите того, кто заказал ограбление этого Колемина, но я чую, что с нашим делом это не связано. Все же попробуйте опознать покойного убийцу, выяснить, как и откуда он прибыл в Петербург. Пока это наш единственный крючок.
Крючок.
Который мне еще надо найти.
Сговорились встретиться здесь же через неделю, Макаров взял извозчика до Дворца, а я со своими архангелами отправилась на завод, куда меня, как это ни странно, тянуло.
На Тючковом мосту снова оказалось столпотворение, и я даже предложила Дыне, сегодня ехавшему со мной внутри, разогнать толпу, пользуясь своими привилегиями, но тот категорически отказался, отговорившись, что не следует привлекать излишнее внимание. Если подумать, то полицейский прав. Но к мастерским мы подкатили уже почти к часу дня, когда почти все работники устроились на обед. В цехах я громко отчитала мастеров, позволивших своим поднадзорным касаться пищи чумазыми руками. Отповедь впечатления не произвела, так что пришлось пообещать штрафовать за подобные случаи. Опять пришлось прибегнуть к авторитету отца, до сих пор безмерно уважаемого даже после кончины.
В «инженерной» царил мир и покой. Ученые мужи, высунув языки, чертили чертежи, прибежавший управляющий порадовал новостью, что работы идут удивительно споро. Озарять конструкторов дополнительно не требовалось, да и не было сил после утреннего напряжения. Я задумчиво ходила от одного стола к другому, рисунки черной тушью словно манили к себе. Возле одного из таких пришлось остановиться: четкие линии вдруг зацепили взгляд, и я, как в омут, упала в них.
И словно воочию увидела будущий механизм во всех деталях. Кислый запах горячего от трения железа, рев пара вокруг — все это было настолько реальным, словно я стала частью большой машины, ее сутью, а нарисованные шкивы и шатуны — частями моего организма.
— Александр Платоновна! — подскочил ко мне Вяжницкий,
— Все хорошо уже, — голос мой звучал сипло. — Вот тут поправьте.
Я показала пальцем в тонкой перчатке, где именно и как стоит изменить угол наклона трубки. Патрубка — откуда-то вспыло в голове слово.
— Но позвольте! — возмутился инженер.
— Иначе пар будет терять скорость и конденсировать раньше времени.
Старший инженер, подошедший к нам, заинтересованно посмотрел на чертеж и неожиданно согласился с предложенными изменениями. Вяжницкий с сомнением покосился на меня, но сейчас важнее было другое.
Свет внутри будто вскипел, разливаясь по жилам. Длилось это несколько секунд, но ощущения были сродни благодати, которую сегодня ночью я испытала с Сержем и Марго.
Такого со мной раньше не было, и это следовало обдумать, поговорить с той же Аммосовой, знающей о талантах минихеев больше многих. Маргарита, несмотря на репутацию ветреной особы, развратной дамы и целительницы амурных недугов, серьезно изучала Свет во всех его проявлениях, не распространяясь об этом на широкую публику. Сейчас же произошло что-то неординарное, стоило бы посоветоваться с ней.
На стул меня все же усадили и принесли стакан воды. Инженеры горячо обсуждали чертеж, посматривая в мою сторону. Проводили линии прямо поверх рисунка, прикидывая, как это скажется на всей конструкции. Мне же было неудобно — дуло пистоли впилось в бедро, и я вытащила терцероль из потайного кармана юбки.
— Какая интересная игрушка, — сказал один из конструкторов.
Молодой человек примерно моего возраста с зализанными, без меры напомаженными волосами попросил посмотреть оружие. Не видя к тому препятствий, отдала ему пистоль.