Можно ли обижать мальчиков?

— Не кричите, пожалуйста! — просипел я, словно после простуды. — У меня уши скоро отвалятся. И можно мне попить?
— Он и мне говорил, что я кричу, — нажаловалась стоящая рядом со мной девушка, — а я совсем на него не кричала, а спокойно говорила.
— Тише, Людочка, не переживай, я тебе верю! — тихонько, наверное, проговорила Мария Степановна. Для меня же это прозвучало так, как будто мы с ней стоим лицом к лицу. — Так, так, так! А ну-ка!
Отойдя на какое-то расстояние от моей кровати, женщина прошептала:
— Первый, первый, я второй, как меня слышно? Приём!
Поддавшись её шутке, я просипел в ответ:
— Второй, второй, я первый, слышу вас хорошо! Приём!
Вновь подойдя ко мне, она спросила у девушек:
— Вы слышали, что я говорила?
Судя по молчанию, девчонки или утвердительно кивнули головами, или отрицательно ими же помахали. И что-то (наверное, десятое чувство) мне подсказывает, что положительного ответа у них не было. Тут-то мне стало немного не по себе.
— А он что сказал? — последовал второй вопрос Марии Степановны.
— Что-то про первое, второе и приём. — судя по голосу, ответила медсестра Лена. Вот ещё — не буду я называть девчат почти моего возраста по имени-отчеству.
Возле моей головы что-то прошуршало и стихло, а затем последовал третий вопрос Марии Степановны:
— А что вы, молодой человек, чувствуете сейчас?
По моей руке провели кусочком немного шершавой ткани, о чём я и сообщил любознательной заведующей отделением, уже понимая, что со мной не всё в порядке.
— Это было пёрышко из вашей подушки. — подтвердила мои опасения Мария Степановна. — Ну что ж, тут всё ясно. Будем лечить! Да, кстати, наши имена вы уже знаете. А вас как зовут? И желательно полностью.
— Меня не зовут! Я сам прихожу! — пошевелил я пересохшими губами. Хоть и не видел Марию Степановну, но симпатию она к себе вызвала очень большую. — Елизаров Вячеслав Александрович мы!
И именно это, непонятно откуда взявшееся чувство симпатии, меня вдруг сильно встревожило. Такой уж у меня характер — интроверт называется. Я — молчун, с большим трудом устанавливаю контакты и схожусь с другими людьми, а тут разболтался, как находка для шпиона. Может я у американцев? И родителей моих нет поблизости. Уж мама моя точно дежурила бы у моей кровати.
— Ко мне никто не приходил? Что со мной случилось? А когда меня поить и кормить будут?
— Шутник — это хорошо, скорее поправитесь, Вячеслав Александрович! — я как-то почувствовал, что Мария Степановна улыбается. — А вы сами не помните, что, где и когда с вами произошло?
Ух, ты, прям как в Ворошиловской «Что? Где? Когда?» вышло. Я тоже люблю эту передачу. Мы с родителями её всегда смотрим. А комедии она любит?
— Шёл. Поскользнулся. Упал. Закрытый перелом. Потерял сознание. Очнулся — гипс.
— Какой перелом? Какой гипс? Где? — почти в унисон встревожено прокричали три женских голоса, а шесть рук начали меня всего ощупывать.
Чего-то я не понял — они что, не видели фильм Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука»? Ну пусть одна не смотрела эту замечательную кинокомедию, ну пусть две. Но не все три сразу! В какое захолустье я попал? Может у них и телевидения нет? Или я действительно за границей Советского Союза?
Мои смутные подозрения всё больше усиливались. Блин! У врачихи халат белый был, а на медсестре непонятно что надето — костюм какой-то зелёный. Я такой на видике45 видел — прорезалось у меня новое воспоминание. Наши-то и врачи, и медсёстры только в белых халатах ходят!
— Никакого перелома и гипса нет и не было. Это шутка. — от растерянности у меня даже голос какой-то писклявый прорезался. — Последнее, что я помню, как задремал на лавочке. Потом вспышка, грохот, удар и всё. И обращайтесь ко мне на ты, пожалуйста, а то неловко себя чувствую — как дед столетний.
— Ну, до ста лет тебе ещё далеко. А вот мы с такими шуточками и до пенсии не доживём, шутничёк малолетний. — немного сердито произнесла врач, но предложение об обращении на ты приняла. — Что с тобой произошло, мы не знаем, иначе не спрашивали бы. Тебя без сознания привез наряд дорожно-патрульной полиции. Ничего не вспомнил?
 
Какой-какой наряд? Что за полиция? Точно империалисты проклятые — выкрали и что-то от меня хотят. Ё-моё — у нас же станция атомная под боком и завод секретный, на котором батя мой работает. Вот она причина! Эх, говорила мне мама — не гуляй сыночка допоздна, а я не слушался. И что же теперь делать?
Первое, и самое главное, поменьше о себе рассказывать и рассказывать вообще. Точно! Эх, жаль имя своё назвал! Сказал бы, что не помню и всё. Но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь! Теперь про родителей надо молчать. А второе?
И действительно, что тут у них, у буржуев, на первое, второе, а заодно и на третье? А то желудок мой меня уже за горло берёт. Говорит, что жрать хочет, но сначала попить.
— Нет ничего. Что со мной сейчас? И, самое главное, про еду вы так и не сказали!
— Ох, намучаемся мы с ним! — понятно, что сказано это было не мне. — Лена, налей ему грамм пятьдесят — посмотрим, как прореагирует желудок.
— Вообще-то я не пью, но ради вас …
Мне показалось, или это был тихий стон и шлепок ладонью по лбу с одной стороны кровати, и двухголосое сдавленное хихиканье с другой?
Пока я размышлял об этом, всё уже было сделано, и моих губ коснулось что-то стеклянное, а в рот полилась живительная влага. Эх, вкуснотища! Неужели это простая вода? Жаль, что так мало. Я невольно потянулся губами за ускользающей от меня пустой ёмкостью, пытаясь получить из неё ещё хоть одну каплю жидкости.
Заметив это, Мария Степановна положила руку мне на лоб:
— Не торопись. Ещё успеешь и напиться, и наесться. А сейчас тебе больше нельзя — организм может не принять большого количества воды или пищи. А кто к тебе должен был прийти?
С глубоким вздохом сожаления и под действием тёплой руки Марии Степановны я, не теряя бдительности, опустил голову на подушку:
— Не знаю. Но кто-то же всегда приходит проведывать больного человека в лечебнице, даже если он не помнит, как и почему туда попал.
Уложив меня на подушку, женщина проговорила:
— Нет, Слава, к сожалению, пока никто к тебе не приходил.
А затем начала рассказывать, что со мной происходит:
— У тебя, Слава, после травмы, судя по всему, повысилась чувствительность организма. Все твои чувства резко обострились. Ты остро реагируешь даже на слабый свет — поэтому тебе и надели тёмные очки, чтобы защитить глаза. Не вздумай их снимать, а то был уже прецедент. Слух и обоняние у тебя сейчас, наверное, ненамного отличаются от собачьих. То-то ты морщишь нос постоянно — запахи у нас далеко не самые приятные. Ну а про пёрышко я тебе уже говорила. Такого ведь раньше у тебя или у твоей мамы не было?
— Не помню. Но вроде бы не было. — вот ведь хитрая какая, я чуть было не проболтался про свою маму.
Вот и к ней уже подбираются. Что же мне делать? А вдруг на мне испытания какие проводят? Используют, так сказать, как подопытную крысу — вспомнились мутноватые ощущения, что меня вроде как били током. Может и чувствительность от этого повысилась? Отработают на мне разные эксперименты, а потом будут из своих солдат терминаторов Т-80046 делать, чтобы нас захватить или уничтожить.
— А это лечится?
— Всё лечится, Слава, ну почти. — прошлась по голове женская рука. — А твоё состояние, я думаю временное, вызвано, скорее всего, сенсорным шоком после удара молнии во время грозы. Тебя и лечить-то особо не надо. Со временем всё само пройдёт. А где ты живёшь? Кто твоя мама?
Вот зубы заговаривает — сенсорный шок, удар молнии. Сами вы удар молнии, причём неоднократный. Надо поменьше уши развешивать, языком трепать, и при первой же возможности линять отсюда:
— Не помню я, Мария Степановна. — прошептал я подавленно. Так, добавим побольше драматизма и паники! — Кроме лавочки я вообще ничего не помню!
— Ну не расстраивайся. Тебе нельзя нервничать. — рука Марии Степановны снова прошлась по моей голове. — Так бывает. Со временем твоё состояние нормализуется, и ты всё вспомнишь. А пока лежи — отдыхай, восстанавливай силы. А ещё лучше — поспи.