Старая болезнь
Бедному доктору приходилось складывать обратно в огромные, как сумки, карманы пиджака чистейшие шприцы, бутылки со спиртом, ампулы с новоизобретенным лекарством, которое он так нахваливал своим пациентам и о котором столько толковал научным языком, и уходить, чтобы назавтра в тот же час быть здесь.
Пару раз на террасу к Зулейхе заглянул Юсуф-бей и принес букеты, заказанные у садовника в городском парке.
Зулейха вспомнила, как в одном из писем дяде она писала о главе муниципалитета следующее:
«Ни один городской глава в мире не сделал для своей страны больше, чем он. С виду это статный молодой человек, которого даже можно назвать красивым. Но души у него нет. Он весь такой простой, заурядный и скучный. Всех разговоров только что о дорогах, воде, земле и районном бюджете…
У него есть поместье, оно называется «Гёльюзю». За пару послевоенных лет оно принесло ему немалый доход… Ему есть на что разгуляться… Говорят, что он и еще несколько крупных землевладельцев целой колонной ездили на автомобилях в Мерсин, по дороге стреляли из пистолетов, а в городе проматывали деньги в барах. Вот так исчезла большая часть его годовых доходов, оставшуюся он потратил на пустые затеи вроде выращивания бананов в своих земельных владениях. Сейчас у него вдруг проснулся интерес к политике… Кто знает, может, он планирует стать депутатом? Совсем забросил поместье, вот уже полтора года, как занимает должность главы этого городка. И что ни день, то партийные споры между почетными гражданами, служащими, членами районного меджлиса [48], членами меджлиса вилайета и еще не знаю кем. Постоянные стычки и сплетни, как у школьников…
И вот в промежутках между этими бессмысленными собраниями, которые для него не представляют ни капли интереса, с дельными предложениями, весь в пыли, наш городской глава бегает туда-сюда, кричит, дает наставления, делает доклады. Он строит из себя человека, который улаживает вопросы мирового значения, не замечая всей смехотворности своего положения.
А если бы вы видели, как в иные дни, когда все вокруг плавится от жары, он надевает на голову цилиндр, цепляет на себя кокарды и другие знаки отличия и весь взмыленный отправляется на какие-нибудь торжества, то просто лопнули бы со смеху…
А еще наш красавец твердо придерживается идеи как можно быстрее модернизировать поселок. Заботится об электризации. Старается организовывать приемы на открытом воздухе.
Как я уже писала выше, дядя, что каждый раз, когда я вижу этого молодого деребея [49], мне кажется, что вся косность, бесцветность и скука местной жизни предстают передо мной в образе человека».
— Зулейха, тебе не стоило вставать… Да и похолодало сильно. Тебе уже пора ложиться.
Молодая женщина открыла глаза. Музыка затихла, лампа на столике рядом погасла. Ветер все усиливался. Края белой рубашки Юсуфа хлопали по обнаженному телу.
— Хорошо, сейчас я лягу, — только и ответила Зулейха.
Прогулочный пароход вдалеке почти пропал из вида. Зулейха взглянула на него еще раз и стала спускаться по трапу в каюту.
Юсуф, хотя и был сильно пьян, бросился помогать жене, но стукнулся головой о штормовую крышку иллюминатора.
Включив свет в каюте, Зулейха увидела, как у него по лбу, между спутанными прядями спадавших на глаза волос течет кровь. Заметив это, Юсуф приставил руку козырьком ко лбу, будто стараясь скрыть смущение, и, отступив назад, сказал:
— Извиняюсь, ничего страшного… йодом помажу… спи спокойно… Если что нужно будет, позови… Я тут рядышком…
Глава пятая
В другом письме Зулейха писала дяде:
«Правда ли я болею? Не могу этого сказать. Температуры нет, нигде ничего не болит. Но я лежу с утра до вечера. Не поверите, но я даже ни разу не раскрыла французские романы, что вы мне прислали. Видели бы вы мою одежду… Мне не хочется ни причесываться, лень пришить оторвавшуюся от рубашки пуговицу. Я привыкла к тому, что ненавижу окружающих и даже вас. Это ведь верх неприличия не отвечать на вопросы, когда тебя спрашивают. Но я веду себя неучтиво: мне задают вопросы — я закрываю глаза и молчу.
И вместе с тем я не вполне уверена, что в моем упрямом молчании, которое все принимают за болезнь, нет умысла. Потому что, начни я отвечать, этим разговорам, которые что кирпичи, все одного цвета и размера, не будет ни конца ни края.
Еще мне тут страшно докучает местный доктор, которого пригласил мой отец. Не столько своими разговорами, сколько трубным голосом, который и любого здорового человека способен свести с ума.
Вы хорошо представляете себе, что за человек моя мать. Обычно, когда она одна, она что-то бормочет себе под нос, но когда рядом появляются люди, она не находит, что сказать. Когда-то вы назвали ее Королевой Неразговорчивых, лучшего прозвища и не придумаешь.
Больше всего меня удивляет, что, зная мою извечную говорливость, она даже не замечает моего нынешнего молчания. Что до моего отца, то он тоже в своем роде человек, которого невозможно понять. Вчера, однако, он сказал нечто странное. Пришел на обед из казармы, снял мундир и сел рядом со мной. Он долго смотрел мне в глаза, а потом, смеясь, произнес:
— Зулейха, о скольком же ты, оказывается, можешь молчать!
До сих пор мне почему-то кажется, что его слова были полны глубокого смысла и догадок, которые, я не сомневаюсь, у него имеются. У меня по телу пробежали мурашки, как у голого человека в закрытой комнате, который думал, что находится один, но вдруг чувствует, что за ним наблюдают.
— Папа, я не поняла, что ты хотел сказать….
У него был такой вид, будто он и сам этого не знал. Отец отдал несколько маловажных распоряжений слуге, который пас лошадь перед дверью, выходившей на улицу, и снова повернулся ко мне:
— Нет ничего удивительного в том, что ты плохо себя чувствуешь, Зулейха. Это все из-за перемены среды… Все твои потрясения от этого… Очень скоро все пройдет…
То же самое слово промелькнуло в словах отца в ту ночь, когда я приехала в Силифке.
Сейчас, когда я смотрю на себя в зеркало, то временами думаю, что отец был прав: у меня медленнее бежит кровь по венам. Тело пришло в согласие с разумом. Мне ничем не хочется заниматься. Волосы струятся вниз волнами и спутываются, брови заросли, кожа из-за отсутствия ухода покрылась веснушками. Я не помню, когда с удовольствием разговаривала или смеялась от души. Пройдет еще немного времени, и я привыкну к местной жизни, опущусь до уровня местных женщин.
На прошлой неделе к нам зашел городской глава и сказал, что в четверг вечером намечается современная свадьба: жених из знатной семьи, а вот невеста — дочь человека, работающего в нашем районном меджлисе. Но между двумя семьями случился спор. Родственники жениха хотят свадьбу турецкую, традиционную, а невесты — бал. Но мы договорились и решили принимать гостей в саду. На том и порешили. В общем, будут играть на сазе [50], как на любой турецкой свадьбе, но и танцевать тоже…
— Даже саз будет?
Городской глава улыбнулся и сказал:
— Ну, вот еще. Привезем джазбэнд из Мерсина. Но дело не в этом. Мы собрали целый комитет, чтобы наметить программу вечера. В комитет входите и вы. Меня же прислали от имени города попросить вас оказать нам честь стать покровительницей этого комитета.
Я уже говорила, что разучилась разговаривать как все нормальные люди. Отвечая Юсуф-бею, я съязвила:
— Теми вещами, о которых я знаю, что они называются развлечениями, занимаются как хотят. Кто хочет — поет песни, другие играют или выпивают. Это все нельзя вместить в какую-то программу, а вы говорите «комитет»…
