Собрание сочинений в 15 томах. Том 9

И вот они входят, усаживаются за стол. Принимаются за еду.
– Хлеба, старина?
– Если можно, горбушку!
Однажды дочка хозяйки гостиницы, простая девушка в розовом ситцевом платьице, разговорилась с ними во время их трапезы. Во главе с галантным Парсонсом они стали наперебой клясться ей в безумной любви и упрашивали ее признаться, кому из троих она отдает предпочтение. Не было сомнения, что она предпочитает кого-то одного, но было так трудно решить, кого именно, что она болтала с ними до тех пор, пока ее не позвала мать. Потом, когда они уже на обратном пути шли мимо сада, она догнала их, чуть застенчиво протянула каждому по спелому яблоку, пригласила приходить еще и исчезла. Когда они дошли до угла, она появилась снова и помахала им вслед платком. Весь остаток дня «Три-пэ» обсуждали замеченные признаки благосклонности и в следующее воскресенье снова явились в ту же гостиницу.
Но красотки и след простыл. А ее мамаша, сделав каменное лицо, не пожелала им ничего объяснить.
Доживи Плэтт, Парсонс и Полли хоть до ста лет, они и тогда не забудут той девушки, как она стояла, зарумянившись, на фоне зеленой изгороди и, чуть улыбаясь и волнуясь, протягивала каждому по спелому яблоку…
Однажды они долго-долго шли вдоль берега, пока не пришли в Фишбурн, восточный пригород Брейлинга и Хэмпстеда-он-де-си.
В тот день Фишбурн показался мистеру Полли уютным, веселым местечком. Здесь был чистый песчаный пляж, не то что грязное каменистое побережье Порт-Бэрдока – с шестью кабинами, где можно было переодеться, и тентом на набережной, под который друзья сели отдохнуть после сытного, но довольно дорогого завтрака, приправленного сельдереем. Вдоль берега тянулся ряд аккуратных домиков с верандами, в которых сдавались комнаты. Пообедали они в гостинице с выкрашенным белой краской крыльцом и веселой геранью на окнах. Хай-стрит со старинной церковью в конце улицы была полна безмятежного полуденного покоя.
– Какое славное местечко! Вот где было бы хорошо завести свой магазинчик, – глубокомысленно заметил Плэтт, поглядывая на друзей из-за своей огромной трубки.
Эти слова запомнились мистеру Полли.
Мистер Полли не был такой живописной фигурой, как Парсонс. Он не обладал столь проникновенным басом и ходил в те дни, засунув руки в карманы и напустив на себя сосредоточенно-задумчивый вид.
Он слыл знатоком сленга и любил коверкать слова, чем особенно нравился Парсонсу. Он испытывал странное влечение к словам, особенно к тем, что дают пищу воображению; он любил также неожиданные, необычные словосочетания. В школе ему не удалось овладеть тайной произношения английских слов, поэтому он никогда не был уверен, что произносит слова правильно. Его школьный учитель был и косноязычен и многоречив. Новые слова повергали мистера Полли в ужас и одновременно очаровывали его. Он не умел их выговаривать, но они властно манили его, и он, зажмурив глаза, выпаливал их. Он взял себе за правило не обращать внимания на правописание слов. Он старался только не перепутать их значения. Но и это было дело нелегкое. Он старался избегать широко известных фраз и почти все слова произносил, коверкая, дабы его заподозрили не в невежестве, а единственно в стремлении к остроумию. Вот, например, один разговор мистера Полли с Плэттом.
– Ораториус многословиус! – говорит мистер Полли.
– Чего? – спрашивает Плэтт.
– Красноречивый рапсодиус!
– Где? – опять спрашивает Плэтт.
– На складе, конечно. Среди скатертей и одеял. Произносит речь. Карлейль! Какой пыл! Какое красноречие! Битва с ветряными мельницами. Зрелище, достойное богов. Он отобьет когда-нибудь костяшки своих драгоценных пальцев. Так стучать о прилавок!
Мистер Полли держит в одной руке воображаемую книгу, другой яростно размахивает.
– Итак, всякий герой, несмотря ни на что и вопреки всему, непременно, обязательно, неизбежно возвращается назад к жизни, – передразнивает он восторженный голос Парсонса, – вследствие этого он управляет вещами, а не они им.
– Веселая будет история, если его застукает управляющий, – замечает Плэтт. – Парсонс в такие минуты ничего не слышит.
 
– Как пьяный, совсем как пьяный, – говорит Полли. – Со мной такого не бывает. Это, пожалуй, пострашнее, чем Рабулюз.
  
2. Увольнение Парсонса
 
И вдруг Парсонса уволили.
Его уволили при чрезвычайно удивительных и даже оскорбительных обстоятельствах, что произвело сильное впечатление на мистера Полли. Многие годы он не переставал размышлять над этой историей, пытаясь уяснить, как все-таки она могла случиться.
Ученичество Парсонса подошло к концу. Он получил должность младшего приказчика, и ему поручили убрать витрину в отделе товаров манчестерской мануфактуры. Он был уверен, что справится с поручением блестяще.
– Видишь ли, старина, – говорил он друзьям, – у меня есть одно преимущество: я умею убирать витрины.
Когда случалась какая-нибудь неприятность, Парсонс утверждал, что Пушок – так прозвали ученики мистера Гэрвайса, старшего партнера фирмы и главного управляющего, – должен будет хорошенько подумать, прежде чем расстаться с единственным человеком в его заведении, способным сделать из витрины произведение искусства.
Парсонс, как и должно было случиться с человеком гуманитарных наклонностей, пал жертвой своей любви к рассуждениям.
– Искусство украшения витрин находится в пеленках, старина, оно переживает цветущую пору младенчества. Куда ни глянь, симметрия, плоскость, как на картинах благословенных времен древнего Египта. Никакой радости, никакой! Одни условности. Витрина же должна приковывать к себе человека, должна, когда он идет мимо, хватать его мертвой хваткой. Мертвой хваткой!
Его голос понижался до бархатного рокота:
– А где сейчас эта мертвая хватка?
Минутная пауза, потом дикий вопль:
– Не-ету!
– Парсонс сел на своего конька, – замечает мистер Полли. – Давай, старина, давай, расскажи-ка нам еще чего-нибудь.
– Взгляните, как убраны витрины у старика Моррисона. Аккуратно, со вкусом, все по правилам, уверяю вас. Но нет изюминки! – Повторяя последние слова, Парсонс переходит на крик. – Нет изюминки, говорю я вам!
– Нет изюминки, – как эхо, вторит мистер Полли.
– Образцы тканей, разложенные по порядку, аккуратно взбитые буфы, один какой-нибудь рулон чуть-чуть распущен, а рекламные плакаты просто нагоняют сон.
– Как в церкви, – вставляет мистер Полли.
– Витрина должна волновать, – продолжает Парсонс. – Увидев витрину, вы должны воскликнуть: «Вот это да!»
Парсонс на минуту умолкает, Плэтт, попыхивая трубкой, поглядывает на него.
– Рококо! – говорит мистер Полли.
– Нужно создать новую школу украшения витрин, – говорит Парсонс, пропуская мимо ушей замечание мистера Полли. – Новую школу! Порт-бэрдокскую! Послезавтра вы увидите, как изменится облик Фитзелен-стрит. Это будет нечто из ряда вон выходящее! Я соберу толпу. Меня еще долго будут помнить!
Он и в самом деле собрал толпу. И его еще долго будут помнить в порт-бэрдокском Пассаже.
Потом Парсонс начал упрекать себя:
– Я был слишком скромен, старина! Я сдерживал себя, недооценивал свои возможности. Во мне кипели, бурлили, кишели идеи, а я не давал им ходу. Все это позади!
– Позади, – вторил мистер Полли.
– Позади окончательно и бесповоротно, старина!
Плэтт пришел в отделение к мистеру Полли.
– Старина создает произведение искусства.
– Какое?
– Про которое он говорил.
Мистер Полли сразу сообразил, в чем дело.
Продолжая сортировать коробки с воротничками, он то и дело поглядывал на своего заведующего Мэнсфилда. Скоро того позвали в контору, и Полли стремглав бросился на улицу, помчался мимо манчестерской витрины и нырнул в дверь отделения шелковых тканей. Он пробыл на улице всего один миг, но, увидев спину Парсонса, не замечавшего ничего вокруг, пришел в восторг, и сердце его замерло в сладком ужасе. Парсонс был без сюртука и работал с необычайным воодушевлением. Он имел обыкновение затягивать постромки жилета до предела, и все приятные задатки его будущей дородности были выставлены на обозрение. Он то и дело отдувался, засовывал пальцы в шевелюру, и действовал с той порывистой стремительностью, которая свойственна людям в минуту вдохновения. У его ног вздымались пунцовые одеяла, они не были сложены или раскинуты во всю длину, а если уже говорить точно, просто валялись на полу витрины. Справа от висящих на роликах полотенец через всю витрину тянулся широкий плакат, на котором жирными буквами было выведено: «СМОТРИТЕ!».