Собрание сочинений в 15 томах. Том 9
Она решила хотя бы в одном вопросе преодолеть застенчивость и однажды вечером заговорила о любви и о сущности любви с мисс Минивер.
Но ответы мисс Минивер ее совершенно не удовлетворили. Мисс Минивер повторяла фразы миссис Гупс.
– Передовые люди, – произнесла она с видом человека, познавшего истину, – стремятся обобщить любовь. «Тот горячее молится, кто горячее любит. И это правда для всего на свете – великого и малого». Что касается меня, мой удел – преданность.
– Да, но мужчины? – отозвалась Анна-Вероника, решившись. – Разве вы не хотите мужской любви?
Обе несколько секунд хранили молчание, шокированные самим вопросом.
Мисс Минивер сквозь очки почти грозно посмотрела на своего друга.
– Нет! – выговорила она наконец, и что-то в ее голосе напомнило лопнувшую струну теннисной ракетки.
– Я прошла через это, – добавила она после паузы.
Потом заговорила с расстановкой:
– Я никогда еще не встречала мужчины, интеллект которого внушал бы мне уважение.
Анна-Вероника задумчиво взглянула на нее и решила настаивать из принципа.
– А если бы встретили? – спросила она.
– Не могу себе представить, – ответила мисс Минивер. – И подумайте, подумайте, – ее голос упал, – об ужасающей грубости!..
– О какой грубости? – спросила Анна-Вероника.
– Но, дорогая моя Ви! – Она говорила еле слышно. – Разве вы не знаете?
– О, я знаю…
– Тогда… – Она густо покраснела.
Но Анна-Вероника игнорировала смущение своей приятельницы.
– А не обман ли все это относительно грубости? Я имею в виду женщин, – сказала Вероника. После короткой передышки она решила продолжать: – Мы уверяем, будто тело безобразно. А на самом деле это самая прекрасная вещь на свете. Мы уверяем, будто никогда не думаем обо всем том, что создало нас такими, какие мы есть.
– Нет! – воскликнула мисс Минивер со страстью. – Вы ошибаетесь! Я и не подозревала у вас таких мыслей. Тело! Тело! Оно ужасно. Мы души. Любовь – чувство более высокого плана. Мы не животные. Если бы я когда-нибудь встретила мужчину, которого смогла бы полюбить, то любила бы, – ее голос снова упал, – платонически. – Стекла ее очков блеснули. – Совершенно платонически, душой душу.
Она повернулась лицом к огню, крепко стиснула себе локти, пожала узкими плечами.
– Тьфу! – произнесла она.
Анна-Вероника смотрела на нее и удивлялась.
– Не нужно нам мужчин, – продолжала мисс Минивер, – нам не нужны их насмешки и громкий хохот. Пустые, глупые, грубые скоты. Да, скоты! Они и с нами все еще ведут себя, как скоты. Может быть, наука когда-нибудь позволит нам обходиться без них. Я имею в виду женщин. Самцы нужны не каждому живому существу. У некоторых нет самцов.
– У зеленых мух, например, – согласилась Анна-Вероника, – но даже и они…
Наступила минута глубокомысленного молчания.
Анна-Вероника удобнее оперлась подбородком на руку.
– Интересно знать, кто из нас прав. Во мне нет ни капли такого отвращения.
– Толстой хорошо говорит об этом, – продолжала мисс Минивер, не обращая внимания на слова приятельницы. – Он видит все насквозь от начала до конца. Жизнь духовную и телесную. Он видит, как люди оскверняют себя скотскими мыслями, скотским образом жизни, жестокостями. Просто потому, что они ожесточены скотством, отравлены кровью и мясом убитых в злобе животных и спиртными напитками. Подумать только! Напитками, которые кишат тысячами и тысячами отвратительных мелких бактерий!
– Это же дрожжи, – заметила Анна-Вероника, – растительные.
– Все равно, – ответила мисс Минивер. – Поэтому мужчины как бы набухают материей, они возбуждены и опьянены ею. И они слепы ко всему нежному и утонченному; они смотрят на жизнь налитыми кровью глазами, и их ноздри раздуваются от вожделения. Они деспотичны, несправедливы, догматичны и похотливы.
– Вы действительно думаете, что человеческий мозг изменяется под влиянием пищи, которую употребляют люди?
– Мне это точно известно, – сказала мисс Минивер. – Experte credo. Когда я живу правильно, живу чисто и просто, без всяких волнений и возбуждающих, средств, я вижу все отчетливо и ясно, но достаточно мне взять в рот кусочек мяса или что-нибудь в этом роде, и взор мой сейчас же мутнеет.
Тогда у Анны-Вероники возникла почему-то новая потребность – страстная жажда видеть и понимать красоту.
В ней вдруг словно вспыхнуло чувство прекрасного. Мысли ее изменились, она обвиняла себя в холодности и жестокости. Она принялась искать красоту и находила ее в самых непредвиденных местах и неожиданных сторонах жизни. До сих пор Вероника видела красоту главным образом в живописи и в других видах искусства, случайно, как нечто оторванное от жизни. Теперь ощущение красоты распространилось на множество явлений жизни, где она раньше ее не замечала.
Мысли о красоте стали неотвязными. Они вплетались в ее работу по биологии. Анна-Вероника ловила себя на том, что все с большим любопытством спрашивает: «Откуда же у меня это чувство красоты, если основа жизни – борьба за существование?» И вот она думала о красоте, когда следовало думать о биологии.
Она была очень встревожена тем, что в ее сознании все получало двоякое объяснение: с точки зрения сравнительной анатомии и с точки зрения красоты. Анна-Вероника не могла решить, какая же из двух тоньше, глубже, какая лежит в основе другой. То ли борьба за существование вырабатывает своего рода необходимый побочный продукт – пылкое желание и предпочтение, или же нечто мистическое, находящееся вне нас самих, какая-то великая сила толкает жизнь к красоте даже в ущерб целесообразности, невзирая на значение естественного отбора и на все очевидное многообразие жизни. Она пришла с этой загадкой к Кейпсу и изложила ее очень толково и ясно. Он умел хорошо говорить, говорил всегда пространно, когда она обращалась к нему с каким-либо затруднением; он отослал ее к существующей разнообразной литературе о расцветке бабочек, о непонятном богатстве оттенков и красоте оперения у райских птиц и колибри, о расположении полос у тигров и пятен у леопарда. Кейпс говорил интересно, но не объяснил ей все до конца, а оригинальные статьи, которые он упомянул, также не давали ответа на вопросы и только наводили на размышления. Как-то днем Кейпс замешкался, подошел, сел рядом с ней и стал говорить о красоте и о загадке красоты. В этом вопросе он обнаружил совершенно непрофессиональную склонность к мистицизму. Тут он был полной противоположностью Расселу, чьи методы мышления следовало бы определить как скептический догматизм. Разговор перешел на красоту в музыке, и они продолжили свою беседу за чаем.
Но когда студенты сидели за чайным столом вокруг мисс Гэрвайс, пили чай и курили сигареты, нить разговора как-то ускользнула от Кейпса. Шотландец сообщил Анне-Веронике, что взгляд на красоту всегда зависит от метафизической предпосылки индивидуума; молодой человек с волосами, зачесанными, как у Рассела, стараясь отличиться, сказал студенту-японцу, что западное искусство симметрично, а восточное – асимметрично и что среди высших организмов наблюдается тенденция к наружной симметрии, прикрывающей внутренний недостаток равновесия.
Анна-Вероника решила продолжить беседу с Кейпсом в другой раз и, подняв глаза, увидела, что он сидит на табурете, засунув руки в карманы, слегка наклонив голову набок, и задумчиво глядит на нее. Она перехватила его взгляд с любопытством и удивлением.
Он отвел глаза и как человек, который очнулся от задумчивости, пристально стал смотреть на мисс Гэрвайс, затем встал и медленно направился в свое убежище – препараторскую.
Однажды произошло событие само по себе ничтожное, но в нем содержался важный смысл.
Вероника работала над серией гистологических срезов зародыша саламандры, и Кейпс пришел посмотреть, как она это делает. Девушка встала, а он сел за микроскоп и начал исследовать один срез за другим. Она взглянула на него и увидела на его щеках, освещенных солнцем, нежный золотистый пушок. При виде этого пушка что-то в ней затрепетало. Что-то изменилось.