Всемирный следопыт, 1926 № 06

  
Ни жизнь, ни смерть. 
 
Научно-фантастический рассказ А. Беляева.
 
 
Содержание первых глав рассказа, напечатанных в предыдущем № нашего журнала. К английскому углепромышленнику Гильберту является некто Карлсон и предлагает странный проект: применить анабиоз (особое состояние организма, когда приостанавливаются все жизненные процессы) — к безработным углекопам, оживляя их по мере надобности в рабочей силе. Гильберт относится к проекту недоверчиво, но дела его так плохи (кризис сбыта, волнения рабочих), что он решается сделать попытку «замораживания людей». Это замораживание должно иметь вначале опытный характер. «А дальше рабочие сами пойдут», — уверяет Карлсон. Делается об'явление в газетах, приглашающее желающих подвергнуть себя публично анабиозу (чтобы показать его полную безопасность). Об'явление обещает крупное вознаграждение первым смельчакам. На об'явление откликаются безнадежно-больной астроном Лесли и голодный поэт Мерэ. Первый опыт замораживания удается блестяще. Лесли и Мерэ оживают. Больше того: Лесли исцеляется от туберкулеза. Тысячи больных туберкулезом обращаются к Гильберту и Карлсону с просьбой «заморозить» и излечить их. Гренландский «санаторий», где в старых шахтах происходит массовое замораживание, дает хороший доход, но рабочие пока не идут. «Они еще придут, нужда заставит», — уверяет Карлсон. И они пришли…
 
  
VI. Во льдах Гренландии.
 
Холодный осенний ветер валил с ног. Молодой шахтер-забойщик, работавший в кардиффских шахтах, понурив голову, медленно подходил к небольшому коттэджу, видневшемуся сквозь обнаженные ветви сада.
Бенджэмин Джонсон постоял у двери, глубоко вздохнул, прежде чем открыть ее, и, наконец, несмело вошел в дом.
Его жена, Фредерика Джонсон, мыла у большого камина посуду. Двухлетний сын, Самуэль, уже спал.
Фредерика вопросительно посмотрела на мужа.
Джонсон, не раздеваясь, опустился на стул и тихо проговорил:
— Не достал!..
Тарелка выскользнула из рук Фредерики и со звоном упала в лохань. Она со страхом оглянулась на ребенка, но он не проснулся.
— Забастовочный комитет не имеет больше средств… В лавке не отпускают в кредит…
Фредерика перестала мыть посуду, отерла руки о фартук и молча села к столу, глядя в угол, чтобы скрыть от мужа свое волнение.
Джонсон медленно вынул из кармана пальто, легкого не по сезону, измятый номер газеты и положил на стол перед женой.
— На вот, читай!
И Фредерика, смахивая слезу, которая застилала ей глаза, прочитала крупное об'явление:
«Пять фунтов в неделю получают семьи рабочих, согласившихся проспать до весны»… Дальше шло об'яснение, что такое анабиоз. Фредерика уже слыхала о нем. Агенты Гильберта уже давно вели пропаганду анабиоза среди рабочих.
— Ты не сделаешь этого! — твердо сказала она. — Мы не скоты, чтобы нас замораживали!
— Городские джентльмены не брезгают анабиозом!
— С жиру бесятся твои джентльмены! Они нам не указ!
— Послушай, Фредерика, но ведь, в конце концов, в этом нет ничего ни страшного, ни постыдного. Опасности для меня никакой. Я не штрейкбрехерствую, ничьих интересов не затрагиваю.
 
— А мои, а твои собственные интересы? Ведь это же почти смерть, хоть и на время! Мы должны бороться за право на жизнь, а не отлеживаться замороженными тушами до тех пор, пока господа хозяева не соблаговолят воскресить нас!
Она разгорячилась и говорила слишком громко.
Маленький Самуэль проснулся, заплакал и стал просить есть. Фредерика взяла его на руки, стала укачивать. Джонсон с унылой тоской смотрел на русую головку сына. Он так побледнел за последнее время! Побледнела и Фредерика…
Ребенок уснул, и Фредерика опустилась у стола, закрыв лицо руками. Она не могла больше сдерживать слез.
Бенджэмин гладил своей грубой рукой забойщика ее пушистые волосы, такие же светлые, как у сына, и ласково, как ребенка, уговаривал:
— Ведь я за вас болею душой! Пойми же! Завтра Самуэль будет иметь большие кружки дымящегося молока и белый хлеб, а у тебя на столе будет хороший кусок говядины, картофель, масло, кофе… Разлучаться трудно, но ведь это только до весны! Зацветут яблони в нашем саду, и я опять буду с вами. Я встречу вас — веселых, здоровых, цветущих, как наши яблони!..
Фредерика еще раз всхлипнула и умолкла.
— Спать пора, Бен…
Больше они ни о чем не говорили.
Но Бенджэмин знал, что она согласна. А на другой день, простившись с женой и ребенком, он уже летел на пассажирском аэроплане в Гренландию.
Серо-зеленая пелена Атлантического океана сменилась полярными картинами севера. Ледяная пустыня, с разбросанными по ней кое-где горными вершинами… Временами аэроплан пролетал низко над землей, и тогда видны были хозяева этих пустынных мест — белые медведи. При виде аэроплана они в ужасе поднимались на дыбы, протягивая вверх лапы, как бы прося пощады, потом бросались убегать с нежданной скоростью.
Джонсон невольно улыбнулся им, позавидовал суровой, но вольной их жизни.
Вдали показались подземные постройки и аэродром.
— Прилетели!
Дальнейшие события шли необычайно быстро.
Джонсона пригласили в контору «Консерваториума», где записали его фамилию, адрес и снабдили номером, который был прикреплен к руке в виде браслета.
Затем он спустился в подземные помещения.
Под'емная машина летела вниз с головокружительной быстротой, пересекая ряд горизонтальных шахт. Температура постепенно повышалась. В верхних шахтах она была значительно ниже нуля, тогда как внизу поднималась до 10 градусов.
Машина неожиданно остановилась.
Джонсон вошел в ярко освещенную комнату, посреди которой находилась площадка с четырьмя металлическими канатами, уходившими в широкое отверстие в потолке. На площадке находилась низкая кровать, застланная белой простыней. Джонсона переодели в легкий халат и предложили лечь в кровать. На лицо надели маску, заставляя его дышать какими-то парами.
— Можно! — услышал он голос врача.
И в ту же минуту площадка с его кроватью стала подниматься вверх. Скоро он почувствовал все усиливавшийся холод. Наконец, холод стал невыносимым. Он пытался крикнуть, сойти с площадки, но все члены его тела как-бы окаменели… Сознание его стало мутиться. И вдруг он почувствовал, как приятная теплота разливается по его телу. Но это был обман чувств, который испытывают все замерзающие: в последнем усилии организм поднимает температуру тела перед тем, как отдать все тепло холодному пространству. В это короткое время мысли Джонсона заработали с необычайной быстротой и ясностью. Вернее, это были не мысли, а яркие образы. Он видел свой сад в золотых лучах солнца, яблони, покрытые пушистыми, белыми цветами, желтую дорожку, по которой бежит к нему навстречу его маленький Самуэль, а вслед за ним идет улыбающаяся, юная, краснощекая, белокурая Фредерика…
Потом все стало меркнуть, и он окончательно потерял сознание.
Через какое-нибудь мгновение оно вернулось к нему, и он открыл глаза.
Перед ним, наклонившись, сидел молодой человек:
— Как вы себя чувствуете, Джонсон? — спросил он, улыбаясь.
Внизу расстилалась вечная ледяная пустыня… Та же пересеченная местность, те же оледенелые кратеры.
— Благодарю вас, небольшая слабость в теле, а в общем не плохо! — ответил Джонсон, оглядываясь вокруг. Он лежал в белой, ярко освещенной комнате.