Королевская пешка (СИ)

— Я знаю себе цену. И прекрасно понимаю, что ни вы, ни ваш брат заплатить ее не в состоянии. Потому что она, как ни пафосно это звучит, дороже денег.
— Деньги, сами по себе – ничто, а вот возможности, которые они открывают…
— Несколько ограничены. Вы готовы отдать мне свою жизнь? Всю до капли. До последнего вздоха. Сомневаюсь. А именно так поступила моя бабушка. Именно так поступил мой отец.
— Отчим.
— Отец! Ваш брат просто соблазнил чужую жену. Сделал ей ребенка. А потом бросил их на произвол судьбы.
Горло сдавило спазмом. Так всегда было, когда я вспоминала папу Мишу. Тоска, благодарность и иррациональное чувство вины за то, кто я есть. Плод супружеской измены и живое напоминание о предательстве когда-то любимой жены.
Чуть больше двадцати лет назад красавица Нина Черникова бросилась в объятия заезжего мажора, готового водить ее по ресторанам и дарить дорогие подарки. Скорее от скуки, чем от большой любви. Но женщина считала, что вытянула счастливый билет. Полагала ли она это предательством по отношению к законному мужу? Вряд ли. Скорее, гордилась, что попыталась вырваться из нищеты. А простой врач, которому вероломная супруга наставила рога, сначала ушел в запой, а потом в работу.
С женщинами он встречался. Друзья и родственники постоянно пытались его свести с какой-нибудь «хорошей девочкой». Но как-то не складывалось. Наверное, он все еще любил мою мать. Только простить не мог. И правильно. Не стоила она прощения. И любви его не стоила. Но сердце – глупый орган. Оно доводов рассудка не слушает.
Может со временем все бы сладилось. Женился бы он, детей завел. Только времени в запасе у Михаила Черникова не оказалось.
Рак. Последняя стадия. И жизни… от силы, пара месяцев. Это было скорее приговором, не подлежащим обжалованию, чем диагнозом. Ошибка исключалась. Проверено и перепроверено несколько раз. Коллега все-таки.
А когда, молодой еще мужчина – всего-то тридцать четыре на днях исполнилось, шел из больницы домой, ему повстречалась бывшая соседка. Потерянный и опустошенный, он не слишком вслушивался в бойкую речь тети Зины – дамы, разменявшей шестой десяток, но не утративший живости и благодушия. Она высыпала на него целый ворох информации о полузабытых или даже незнакомых людях. Кто женился. Кто развелся и так далее.
Михаил слушал. Кивал, иногда невпопад. Но старался делать вид, будто бы его интересует вся эта словесная шелуха. Не хотелось ему обижать милую в своей простоте женщину. Ведь в последний раз видятся. Так пусть воспоминания об этой встрече у нее не будут омрачены грубым нежеланием общаться. И лишь когда тетя Зина заговорила о его бывшей теще, туман апатии немного рассеялся.
— Да знаешь же ты, наверное. Умерла она. Уж полгода, как. Хорошая была женщина.
— Да, — машинально согласился Михаил.
— А что теперь будет, одному богу известно. На Верочке ведь все в их доме держалось. И Нинке она совсем уж скатиться не позволяла. И за Ярой смотрела. А теперь… пропадет ребенок.
— Какой ребенок?
— Так дочка же Нинкина — Яра. Матери до нее дела нет. Ее только выпивка интересует. Совсем уж беспризорником девчонка растет. Соседи ее, конечно, подкармливают, одежду, оставшуюся от детей или внуков, отдают. Да без толку все это. Вот ты мне скажи, в кого она вырастит с таким-то примером перед глазами?
— Не знаю, — сказал Михаил растерянно, а потом, словно бы решая что-то для себя, нервно дернул головой. — Вы меня простите, тетя Зина. Я тороплюсь очень.
И мужчина решительно зашагал прочь, не оглянувшись на застывшую посреди тротуара бывшую соседку. Запрыгнул в трамвай и больше часа просидел, глядя на унылый пейзаж за окном. Потом вышел на остановке, которую старался избегать последние лет десять. И ноги сами принесли его к знакомой двери в старой панельной пятиэтажке.
Что он хотел увидеть? Пропитую насквозь, опустившуюся женщину, которая сама себя наказала за измену? Узнать, что все это сплетни глупой старухи? Что нет никакой девочки Яры? Или, что живет она в нормальных условиях, а соседям нет нужды ребенка подкармливать?
 
Дверь ему открыло существо, мало напоминающее даже не женщину – человека. Это растрепанное, неопрятное чучело никак не походило на красивую, обаятельную Нину, которая мечтала о красивой жизни и с трепетом листала страницы глянцевых журналов. Она старательно подражала звездам, копирую их прически и макияж, не жалела денег на изысканные платья. А сейчас стояла драном халате в не первой свежести и благоухала перегаром.
Бывшего мужа Нина узнала не сразу, но это не помешало ей начать плаксиво клянчить деньги на бутылку. Михаила передернуло от отвращения, но водку он купить согласился, и даже закуску пообещал, если ему расскажут про ребенка.
— Думаешь, она твоя? Нет. А вот шутка! Ее на тебя записали. Потому что она родилась через полгода после развода.
— Ты ее любишь?
— Ее? — От такого дикого предположения Нина даже протрезвела немного. — Да разве ж можно эту дрянь любить? Все дети, как дети. Добрые, ласковые. Мам, вот, любят. А эта, не такая. Есть в ней что-то… такое. Глянешь и жутко становится. Я же из-за нее пью. Она как зыркнет своими глазищами, рука сама к бутылке тянется. Жизни с ней не вижу. Думала, рожу и все, как в сказке станет. Пусть, и не сразу. Но вернется он ко мне — родная кровь позовет. Эриан на мне женится и заберет из этой дыры. Ну, или хоть денег на дочь давать будет. Ан, нет. За столько лет не наведался ни разу. Вместо того, чтобы меня из нищеты меня вытащить, эта гадина мертвым грузом на мне повисла. А самое противное, на него это отродье похоже. От меня, словно бы ничего и не досталось. И все мои беды от нее! Вот кому я нужна с таким-то прицепом? Да с ней же ни один мужик не уживается. Сбегают!
— Где она?
— Да, вон. Под вешалкой сидит.
Я действительно там сидела. Это было мое любимое место. С тех пор, когда бабушка умерла. На вешалке все еще висело ее пальто, пахнущее лавандой. Теперь уже едва уловимо. Но здесь так легко представить, что она жива. Просто вышла куда-то. В магазин, например. Или в гости поехала. Помечтать, что вот сейчас щелкнет ключ в замке и она зайдет в прихожую. Поставит на пол тяжелый пакет с молоком, яйцами, мукой и маслом. Потом ласково-ласково спросит: «Ярочка, будем пирожки печь? Твои любимые – с яблоками». А еще она суп сварит. И картошку. И компот. И котлеты пожарит. От этих мыслей у меня в животе заурчало.
Из еды дома была пачка соленого маргарина, да пара горстей гречки, которую приходилось есть сырой. Тогда ее на дольше хватало.
Мужчина удивленно оглянулся. Нагнулся и только тогда увидел меня. Склонил голову на бок. Он смотрел внимательно, но несколько отстраненно. Так люди разглядывают цветы на клумбе или птиц за окном.
— У тебя красивый ребенок. Только худая она очень и бледная. Одни глаза на лице. Губы совсем белые. Ее бы к врачу, анализы сдать. Вдруг, анемия?
— Она может зимой без куртки и босиком в парадной спать. Прямо на кафельной плитке. Другой бы ребенок умер от переохлаждения. А ей хоть бы что. Даже не чихнула. Мне иногда кажется, что она и не человек вовсе.
— А кто?
— Бесовка. Или рептилоид. Я про них по телевизору смотрела. Прилетают инопланетяне. Внедряют женщинам своих зародышей. Существа эти рождаются, растут. И вроде бы похожи на людей, но что-то их всегда выдает.
Мужчину отчетливо передернуло. О закусил губу словно о чем-то раздумывая. А потом громко и властно сказал:
— Я ее забираю.
— Не пойдет она, — пьяно хохотнула Нина. — А силой потащишь – сбежит или чего похуже вытворит. Пытались некоторые ее приручить. Конфеты покупали. Не брала. Ничего из чужих рук не брала. Лишь смотрела, как зверь, готовый броситься в любую минуту. Да и бросается уже. Вон кровь видишь?
Мужчина перевел взгляд на бурое пятно у себя под ногами, а затем с недоумением посмотрел на бывшую жену.
— Ее рук дело. Позавчера гости были. Так она одного из них вилкой ткнула. Вот с таким же каменным лицом, как сейчас. А он ей на этой вилке колбасу нес.