Черными нитями (СИ)

— Идём, — Ката с серьёзным лицом махнула рукой и пошла вперёд, держась у самой кромки поля.
— Ну и кого мне ещё ждать?
— Никого, — откликнулась Адайн и встала с другой стороны. Рейн так и пошёл между двух девушек, с любопытством поглядывая то на одну, то на другую.
— А Вир, Кай?
— Что, ноториэс, тебе разонравилась женская компания? Или интересуют только дочки из великих родов? — с презрением спросила Адайн. — Вир и Кай работают. Днём — мысли, вечером — дела. Слышал такую поговорку?
Рейн промолчал. Аст брёл следом и изредка что-то недовольно бурчал себе под нос.
— Так куда мы идём? — спросил Рейн через несколько минут. — Вот тебе поле, этого мало?
Адайн вытянула руку и ласково коснулась пшеницы. На лице появилась незнакомая мечтательная улыбка. Девушка сразу стала казаться простой, близкой и куда более понятной.
— То поле — на самом деле луг. Дойдём до него, и я всё расскажу, обещаю.
— А я ведь не была там, — тихо отозвалась Ката. Даже голос её казался бесцветным — шум ветра, не более.
— Ну конечно! Это ведь я тебя звала туда, а не кое-кто другой, — Адайн лукаво улыбнулась. Лицо южанки оставалось непроницаемой маской. Адайн повернулась к Рейну: — Ну что, ноториэс, о чём ты думаешь сейчас?
— Вы хотите, чтобы я присоединился к вашей, — Рейн сделал паузу и добавил с сомнением: — Семье, но я не понимаю, чего вы хотите на самом деле. В борьбу за счастье мира верить не стоит, уж точно. У всех есть свой мотив, и чувство справедливости на него не годится. Так что вам нужно?
— То есть, ты думаешь, я соврала? — Адайн мигом вспыхнула, остановилась и грозно посмотрела на Рейна. — У меня ничего нет, но почему мне не мечтать получить сразу всё? Людям просто нужно открыть глаза, и они спасут себя сами. Если они подружатся со своими демонами, а Церковь падёт, в мире появится место таким, как я. Такие не будут расти в одиночестве, нищете и незнании. И никакая ложь и лицемерные заветы больше не свяжут нас.
Рейн сделал шаг к Адайн и посмотрел на неё долгим внимательным взглядом, точно этот взгляд мог решить головоломку. Девушка думала, что родители-церковники её бросили. Она всю жизнь жила как «бродяжка с Восьмой» и ещё лучше, чем он, знала, что такое выживать и быть изгоем. Рейн видел таких: не имея выбора, они воровали, продавали чужие секреты или уходили в бордель. Им было не до убеждений. Так как Адайн удалось воспитать в себе и сохранить такую безоглядную веру?
— Ты правда в это веришь? — тихо спросил Рейн.
— Да.
Рейн покачал головой, ещё раз взглянул на Адайн и пошёл вперёд. Сначала она показалась ему фанатичкой из Детей Аша. Тогда, в доме на углу, девушка убила бы его, будь возможность. Затем, в театре, она превратилась в холодную королеву с севера — своя среди всех этих великих и благородных родов. И вот Адайн снова стала фанатичкой, только верила она не в Аша и демонов, а во что-то… Рейн не смог подобрать нужное слово и посмотрел на Аста. Тот подсказал:
— Это называется вера в людей.
«К чёрту такую веру», — пробурчал Рейн.
Позади послышался голос Адайн:
— Родители меня бросили, потому что мать была из церковников, но влюбилась не в того человека и не смогла оставить ребёнка. Или отец полюбил девушку, с которой Церковь запрещала быть. И ещё всю жизнь им пришлось врать себе и окружающим. Я не хочу такого мира.
Девушка ускорила шаг, но так и не поравнялась с Рейном и Катой.
А может, её родители были нищими и не могли прокормить ребёнка. Нищету никогда не победить.
А может, они просто не хотели детей. Желание жить только для себя тоже никогда не исчезнет.
Или рассказать ей об изнасилованиях?
Рейн обернулся и с жалостью посмотрел на Адайн. Она ухватилась за эту наивную мысль и держалась за неё, как за спасательный плот.
— А сам то! — Аст рассердился. Он взъерошил волосы и скрестил руки на груди. — Кто себе вообразил дом под крышей из красной черепицы? У каждого есть мысль, которая не даёт сойти с ума.
— История за историю, — произнесла Ката и бросила на инквизитора осторожный взгляд. — Рейн, если я расскажу о себе, ты расскажешь, чего сам хочешь?
 
Рейн молчал. Кто последний раз спрашивал о его желаниях? Энтон, когда предлагал кирины за задания? Но он ждал тот ответ, который дал ему Рейн, а не правду. Деньги ведь не могли быть настоящим желанием, только валютой, на которую покупали исполнение мечты.
— Да, я скажу, чего хочу, — наконец выдавил Рейн. Аст одобрительно кивнул.
— Надо попробовать. Вы все по одну сторону.
Поля сменились березовой рощей. Солнце проникало через переплетенье тоненьких ветвей и превращало траву в изумрудный ковёр. Она была такой высокой и казалась столь мягкой, что хотелось снять обувь и пройтись босиком. От Лица будто отделяли дни и дни пути — не верилось, что совсем рядом притаился серый монстр со шкурой из вонючих труб фабрик, грязных гаваней, моторов, дыма и грязи.
Адайн встала рядом с южанкой и осторожно проговорила:
— Ката, это вовсе не нужно.
— Я уже давно не боюсь рассказывать свою историю, — девушка впервые улыбнулась искренне, с чувством, и даже голос у неё прозвучал ярче — это уже был не бесцветный ветер.
Ката плюхнулась на траву и сделала приглашающий жест рукой.
— История за историю, договорились.
Адайн села с Катой плечом к плечу, словно хотела её поддержать, но между ними ещё оставалось сантиметров пять или десять. Ката сделала резкое движение, отстранившись, и тут же села назад. Она виновато посмотрел на Адайн, та кивнула. Рейн сел напротив, скрестил ноги и положил руки на колени.
— По южным морям плавают работорговцы. Они крадут мальчиков, девочек, мужчин, женщин и даже стариков. Где существует рабство — продают их. Где его уже нет — заставляют подписать договор на работу, который не разорвать. Это та же продажа человека, только прикрытая законом.
Рейн крепко стиснул зубы. В мире ещё остались люди, родившиеся счастливыми и сохранившие это счастье? Или Вир специально подбирал изгоев, которые уже потеряли всё, что могли?
— Когда родители умерли, мы с сестрой решили уплыть в Кирию. На севере Лёна, в Инции, жила наша тётка, и мы продали дом и отправились к ней. Мне тогда было двенадцать, а Лане — шестнадцать. На наш корабль напали работорговцы.
Ката сделала паузу и подтянула ноги к груди.
— Сначала нас хотели продать в Эрнодамме, но капитан быстро понял, что может выручить больше. Эрнодамм считается столицей развлечений, но настоящие деньги в Орно — в порт приезжают торговцы со всего мира, и тратиться они готовы на самые разные товары. Там каждый человек может объявить, что хочет наняться на работу, и устроить для работодателей аукцион. Только вот большинство на этих аукционах — как мы с Ланой.
Рейн тоже подтянул ноги к груди, как Ката. Чья история хуже? Девчонки, брошенной родителями? Профессора, лишившегося демона? Мальчишки, которого родители выкинули из дома, а сообщники брата держали в подвале и пытали? Южанки, проданной на аукционе, как товар?
— История ноториэса уступает им, — Аст попытался говорить со смехом, но голос прозвучал сдавленно.
— Ради нас собрались многие. Там были владельцы борделей, торговцы, послы. Кто-то даже сказал, что пришёл принц одного из островов. Большинство хотели просто поглазеть, по-настоящему нас пытались получить только бордели. Ещё бы, зачем уступать одному, если потом можно предложить сразу всем?
Рейну захотелось закрыть уши руками.
— Мы с Ланой оказались в разных домах удовольствий. Меня начали учить, чтобы затем продать невинность на таком же аукционе. Лана была постарше и поопытнее, поэтому она начала работать сразу.
 
Рейн густо покраснел. Однажды он заходил в такой дом, но даже не задумался, как девчонки оказались на своём месте. Их хитрые улыбки, бесстыжие взгляды, спрятанные за напускной добротой, вызывали не жалость, а только чувство прикосновения к чему-то мерзкому.
— Меня готовили почти два года. В четырнадцатый день рождения прошёл аукцион. Покупателем стал чернокожий купец, приплывший с Нангри. Ненавижу Нангри. Выжечь бы весь континент до тла.