Избави нас от зла

Казалось, сразу же содрогнулись горы. Влаги становилось все больше, она теперь была всюду вокруг меня. Звуки сердцебиения стали оглушительными. Когда я с трудом заставил себя приподняться и сесть прямо, мне показалось, что я сижу в луже густой крови. Кровь хлестала отовсюду, словно из открытых ран.
— Нет! — завопил я. — Нет!
Я откинул назад голову. Казалось, рвались все мои мышцы. Сердцебиение становилось все быстрее и быстрее, все громче и громче, словно эти удары выплескивались из меня на волнах боли. Я схватился за живот. Он тоже пульсировал вверх и вниз и был влажным от крови. Я стал неистово облизывать руки, сосать сгустки крови. Как только я начал делать это, горы снова задрожали — они меняли очертания, таяли, исчезали. Я огляделся и заметил стоявшие торчком громадные камни, но и они сразу же пропали. Казалось, не осталось ничего, кроме света. Его прямые пылающие лучи омывали мои мысли, сходясь как раз в том месте, где я лежал. Мне стало понятно, что этот свет излучал я сам и мог управлять им по собственному желанию.
— Уменьши боль, — произнес я, и боль мгновенно уменьшилась.
— Очисти меня, выброси все!
Я, казалось, весь превратился в мерцание и покинул собственную плоть.
Теперь я мог видеть перед собой свое тело и решил анатомировать его. Мне не нужен был нож: было достаточно захотеть, и все происходило по моему желанию. Мой живот был рассечен надвое. Там, глубоко в кишках, лежал терзавший мою плоть зародыш. Он извивался всем своим мертвенно-бледным, как у трупа, тельцем, крутил головой на жилистой шее, а потом зашипел и брызнул слюной, словно потрясенный моим взглядом. Взгляд, наверное, действительно того стоил, потому что я никогда и ни на что не смотрел с такой ненавистью. Я выдрал его оттуда, окровавленного и бесформенного. Мой слух сразу же поразил неистовый вопль, но это кричал не я сам, хотя и понимал, что снова оказался в оболочке собственной плоти. Вопль повторился еще раз, но вновь не был моим.
А потом он стих, вокруг воцарилась тишина, а очень скоро не осталось даже тишины.
  
 
 
 
 
«Коль вы надеетесь, что стану я
 
Вас охранять от вашего же зла,
 
Когда вы страстно любите разврат
 
И за пороки ищите наград,
 
Не зная ни закона, ни стыда,—
 
Мой пыл сперва умерьте навсегда».
 
 
Граф Рочестер. «Валентиниан»
 
 
— В конце концов я снова очнулся. Меня разбудило солнце, светившее прямо в лицо. Моргнув, я ощутил его болезненно-яркий свет. Небо было знойно-голубым. Ниже меня по склону теснились деревья, манившие к себе живительной прохладой зелени. От снега не осталось и следа. Я еще раз поморгал, не веря своим глазам. Сколько дней, сколько месяцев я пролежал здесь?
Вскочив на ноги и едва начав подниматься, я понял, что одежда пропитана влагой. Я сбросил с себя толстые накидки, потом потрогал у себя между бедрами: они были влажными и липкими от крови. Я помрачнел. Как могло случиться, если уже настало лето, что кровь осталась свежей? Я огляделся. Среди камней виднелись лужи крови. Я видел, что они пестрят прожилками желеобразной массы, а потом позади себя обнаружил широкий след, оставленный движущейся массой. Он тянулся к небольшому холмику, напоминавшему какое-то покрытое слизью существо. Его положение говорило о том, что это существо тщетно пыталось уползти прочь. Я подошел ближе и ткнул его носком сапога. А потом подумал, что меня вот-вот вырвет от отвращения: я увидел, что этот слизистый холмик был новорожденным ребенком.
Я сделал глубокий вдох и перевернул трупик. То, что я увидел, вызвало новый приступ тошноты. Мертвое существо скорее походило на взрослого карлика, чем на ребенка. Это было вполне сформировавшееся крохотное чудовище с острыми зубами, оскаленными в ухмылке, а выражение его лица, запечатленное смертью, не оставляло сомнения в неописуемой жестокости и алчной жажде, обуревавшей это существо при жизни. Я сразу вспомнил, где видел подобные лица: во тьме подвалов дома Уолвертонов, — и произнес благодарственную молитву за то, что этой твари, валяющийся сейчас у меня под ногами, не суждено воссоединиться с их полчищем.
 
Я опустился на колени, а потом дотронулся до существа пальцем. Густая кровь, покрывавшая мертвое создание, медленно потекла от моего прикосновения, и в тот же миг воздух, казалось, просветлел, а горы содрогнулись.
Кровь это жизнь.
Я прикоснулся к пальцу кончиком языка. Сияние, разлившееся в воздухе, сразу же стало более жарким, я почувствовал, как оно рябило и ласково поглаживало мое воображение и мысли. И я знал, что, если захочу, смогу сделать власть этого сияния своей. Но я помнил предостережение Странника не использовать его дар с чрезмерной расточительностью. Поэтому я поднялся на ноги и почувствовал, что сияние стало гаснуть. Я достал из-под кучи тряпья, на которой лежал, когда очнулся, тыкву-горлянку и мешки с едой, перегрузил все, что могло потребоваться, в один из двух мешков, полностью освободив второй, потом наполнил тыкву из лужи крови, сгреб останки зародыша и бросил их в пустой мешок. Покончив с этим, я стал спускаться по склону горы в направлении дивной зелени, деревьев и видневшегося вдали серебристого ручья, ощущая в себе незнакомую мне, дававшую радость силу. Меня не оставляло чувство, что все мои вены наполнены светом.
Вскоре я дошел до ручья и двинулся вниз по его течению, прыгая с валуна на валун, огибая громадные обломки горной породы. Я помнил, что во время путешествия вверх по реке у подножия холмов мы наткнулись на индейское поселение. Добравшись до него, я смог пополнить запас провизии и обзавестись лодкой. После этого я смог передвигаться гораздо быстрее. Но, как выяснилось, к моему великому огорчению, больше никаких поселений мне не повстречалось; не было видно и самих индейцев. Правда, попадались расчищенные от леса участки, но на всех буйно разрослась молодая поросль, а почва местами выглядела обугленной. Я снова начал недоумевать, сколько прошло времени, как долго я находился без сознания. Однажды вечером я с удивлением увидел впереди на берегу реки частокол, а сразу за ним — заброшенные, полуразвалившиеся бревенчатые дома. Я причалил к берегу и прошелся по пустым улицам. Так же как попадавшиеся мне раньше расчищенные участки, они были засыпаны пеплом и зеленели молодой порослью. И все же я был совершенно уверен, что на пути вверх по реке нам не попадался подобный форт. Здесь не было никого, кроме живших в лесах индейцев, — я был уверен в этом.
Уже было недалеко до того места, откуда мы с вампиром отправились в путешествие к холмам. Когда я доплыл до него, меня не удивило, что это поселение оставлено так же, как и все другие. Было поздно, и я вытащил каноэ на берег, намереваясь устроиться на ночлег. Но прежде чем лечь, я развязал мешок и положил его у кромки берега. Дул легкий ветерок, едва колыхавший траву. Я надеялся, что он способен донести любой запах.
Краснокожий пришел ко мне на исходе ночи. Внезапно проснувшись, я обнаружил его, как и в прошлый раз, сидевшим возле меня. Он смотрел на меня сверху вниз.
— Так вы встретились с ним? — тихо спросил он. — Повидались с Кетаном?
Я привстал, потом жестом показал на мешок.
— Много времени прошло с тех пор, как я оставил вас среди снегов.
— Сколько? — прошептал я.
Он окинул меня взглядом.
— Миновало, — негромко ответил он, — двенадцать зим. И с этими зимами ушло так много других вещей.
Он набрал в руку горсть земли и развеял ее по ветру, наблюдая, как вода реки покрывалась оспинами падавшей грязи, и бормотал непонятные мне слова. Потом снова взглянул на меня.
— Я мог бы сказать и больше, — прошептал он, — если бы вы понимали мой родной язык, но я вынужден говорить на нем с самим собой.