Поправка курса (СИ)

Доложился Альтшуллер: лечение протекает успешно, Асым-ага благодарит аллаха, направившего его сюда. Уже можно примерно представлять, когда сменятся зубы, нормализуется зрение, вернутся силы. Двадцать восемь дней цикл.
— Возможно, это связано с Луной, — подкинул я ему идею.
Он тоже выпил чашку чая. Потом, как бы случайно, прошел мимо грибной делянки. Ну нет, рано ещё. Осенью пойдут шампиньоны, ужо тогда…
Асым-ага — это турецкий Ротшильд. Нет, Ротшильды — это блеклая копия Асыма-аги, главы богатейшей османской торговой династии, возникшей много веков назад. В сорок шесть лет, два года назад, он тяжело заболел. Очень тяжело. Алоис Альцгеймер ещё не описал болезни Асыма-Аги, но мусульманские врачи знали, что болезнь коварна и неизлечима. Однако добрые люди рассказали, что есть в Ялте — ну, и так далее. Выздоровление Рабушинского не прошло мимо делового мира. Ротшильды вот зашевелились, а теперь и семейство Асыма-Аги. Хоть и восточные люди, но пришли и с порога предложили два миллиона.
Вероятно, они ждали, что я буду торговаться. Турки любят этот процесс — торг. Но я согласился без торга. Два миллиона — это крупная сумма. Видно, им очень нужен здоровый Асым-ага. Ротшильдов-то много, один уйдёт, три других придут. Асым-ага же уникален. Он живой стоит дорого. Больше двух миллионов. Может, и больше ста миллионов.
Мустафа принес почту. Да, у нас теперь как в лучших столицах, почту разносят на дом. Правда, столичные газеты третьедневные, но местные — свежие, мажутся краской.
Новость номер один — родился наследник. Нет, Наследник, с заглавной буквы. Цесаревич.
Новость номер два, даже и не новость — бои с переменным успехом. Порт-Артур стоит незыблемо, героизм нашего флота неоспорим.
Если напирают на героизм, стало быть, дела идут неважно. Ах, жёлтое море, русское горе…
Перешёл к письмам. Как банкомет, раскладываю их: налево, направо, налево, налево, налево…
Налево шли письма с призывами о помощи. Принять на лечение, войти в положение, обеспечить средствами для проезда и тому подобное. Печально, конечно, люди за соломинку цепляются, но я — скверная соломинка. Благодаря навыку, я даже не вскрывал конверты. И так ясно. По ощущению.
Направо — одно письмо. От Суворина. Из Ниццы. Пишет, что здоровье Нади замечательное, что он сам знакомится с постановкой синематографического дела во Франции, и в начале сентября планирует вместе с дочерью вернуться в Россию, и хотел бы повидаться со мной. Антон Павлович же заделался Робинзоном и к осени же думает закончить пьесу, но о чем она будет — не говорит.
Понятно. Робинзон Чехов — значит, он на острове Капри, где и недорого, и мало русских, и прекрасный климат.
Что именно он пишет, Чехов — понятия не имею. Думаю, Шеф из одного интереса мог послать меня сюда. Чтобы прочитать, что напишет Чехов. И не один Чехов, конечно. Цепная писательская реакция, пьеса писателя Ч. повлияет на повесть писателя Б., которая повлияет на поэзию писателя К. и так далее.
Я уже было решил отправиться на прогулку, посмотреть местечко для электротеатра, нужно выбрать, но тут Мустафа доложил, что пришел посетитель.
Я редко принимаю посетителей. Очень редко. И только по рекомендации тех людей, о которых составил определенное представление. Приходится. Иначе больные и их родственники не дадут житья. Мустафа прекрасно справляется с обязанностью обеих демонов Максвелла в одном лице. Но если он сообщает о посетителе, значит, считает, что мне это интересно.
На визитной карточке написано: «Морозов Савва Тимофеевич». И всё. Ни титула, ни чина, ни профессии — как это обыкновенно делается в это время. У меня у самого визитные карточки с баронской короной.
— Проси, — сказал я. — И приготовь Морозову чай особый.
Особый — это с препаратом Аф номер три. На Морозова у меня свои планы.
После обязательных между людьми нашего положения приветствий, я спросил:
— Что привело вас ко мне, Савва Тимофеевич?
Промышленник сказал просто и деловито:
— Она страшная женщина.
— Она?
— Я имею в виду Марию Федоровну. Госпожу Андрееву.
 
— А мне думается, она весьма милая дама.
— Это всем думается. Поначалу, — и нижнее веко левого глаза Морозова дважды дернулось.
Тут Мустафа принес на подносе чай.
— Это что? — Морозов подозрительно посмотрел на чашку.
— Белый чай. Попробуйте. И жажду утоляет, и разговору способствует. Я уже пил, — я показал на стол с чашками.
Савва Тимофеевич ломаться не стал, и сделал маленький глоток.
— Вижу, она здесь, — он показал на чашку со следами губной помады. — Её цвет.
— Именно здесь госпожи Андреевой сейчас нет, — ответил я. — Но да, была. Что с того?
— Посмотрите на меня. До знакомства с ней я был весел, полон надежд, планов, энергии. Поверите ли, мне казалось, что из рук я могу пускать молнии — столько во мне было силы. А теперь я как подгнивший помидор, с одного бока ещё крепкий, а с другого лучше бы и не смотреть. Гниль, и больше ничего.
— Ну, полноте, полноте. Наполовину здоровый, крепкий — уже хорошо.
— Да не обо мне ведь речь, что я, изработавшаяся кляча. Я вас хочу предупредить. Не увлекайтесь! Не отдавайте себя до дна!
— Благодарю за заботу, Савва Тимофеевич, благодарю за заботу.
— Понимаю, вы считаете, что я вмешиваюсь в вашу жизнь, грубо и глупо. Да, вмешиваюсь, да, грубо и глупо. Но когда видишь человека, шагающего в пропасть, тут не до приличий…
— Хорошо, хорошо, пусть пропасть. Не переживайте. Глядишь, и обойдется. Вы, Савва Тимофеевич, уж больно волнуетесь из-за пустяков.
— Из-за пустяков?
— Конечно. Ну, допустим, допустим это пропасть, и я в этой пропасти пропаду. Что с того? Я мог пропасть не раз и не два, да и пропадал, и ничего, солнце не погасло, время не остановилось. Жизнь шла, идёт и будет идти своим чередом. Вы распространяете свой опыт на всех, а это не всегда верно. Помните, у Антона Павловича? Двенадцать женщин бросил я, девять бросили меня — но это не повод расстраиваться, даже если прожил на нежном чувстве половину состояния. Вы прожили половину состояния?
— Я не понимаю, почему…
— Нет, теперь моя очередь вмешиваться грубо и глупо. Но ещё глупее, уж простите за прямоту, вам, промышленнику, человеку дела, кормить бесталанных бездельников.
— Это… Это вы о ком?
— Это я о вашей помощи Партии.
— Но позвольте, откуда вы… Откуда вам известно? Неужели она вам рассказала?
— Она? Мария Федоровна? Нет, конечно. Есть и другие… конспираторы. Вы их и сами знаете. Как говорят караимы, трое могут хранить тайну, если двое из них мертвы. Караимы знают… Но я не об этом. Я о другом. Зачем брать на довольствие Партию, целью которой является ликвидация вас, как класса? А если будет нужно — и как личность тоже? Откуда такая тяга к саморазрушению? Да, вижу, вы устали, ну так зачем стреляться, если можно просто отдохнуть? Средства у вас есть, на кого оставить дело, тоже есть, да и желание отдохнуть опять-таки есть, только вы его скрываете, вам перед собою стыдно. Как это можно — отдыхать? А вы попробуйте, попробуйте, глядишь, и понравится. На своих предприятиях вы ведь заботитесь о трудящихся, верно? И не только из чувства милосердия, просто знаете: отдохнувший трезвый культурный здоровый рабочий трудится лучше и создает прибавочной стоимости больше, чем рабочий уставший, с похмелья, невежественный и больной. Чистый расчет! Но почему вы не применяете это положение к себе? Считаете себя двужильным? Не бывает! Незаменимым? Грош цена производству, если оно рушатся в отсутствие одного человека! Или просто желаете заездить себя, уработаться до смерти?
Я говорил, а Морозов пил чай. Машинально. Маленькими глотками. Нет, на сознание чай не действует, в том смысле, что не модифицирует поведение. Просто в здоровом теле больше шансов быть здоровому духу. Наладится обмен веществ, нормализуется уровень гормонов — и, глядишь, повеселеет Савва Тимофеевич. Передумает стреляться — если он, конечно, стрелялся, а не его стреляли.