Пасифик-Хайтс
Продолжая одеваться, Элиза намеренно не нарушала молчания. Закончив, она подошла к зеркалу и причесала густые волосы. Керн следил за ней, не поднимаясь с кресла.
До этого мгновения в голове еще стояла вызванная обмороком путаница, внимание работало вполсилы. Вид любовника в зеркале заставил Элизу вздрогнуть, словно отражение вдруг выдало его истинную сущность. Почему-то лицо Керна показалось ей крайне зловещим. Элизу внезапно охватило сильное желание обернуться — из опасения, что партнер может сделать за ее спиной что-то такое, чего нельзя увидеть в зеркале. Собрав в кулак всю силу воли, Элиза сосредоточилась на прическе, не выдавая страха.
Кое-как она закончила причесываться и, не глядя на Керна, вернулась к кровати. Сев, надела туфли с высокими каблуками.
— Тебе все равно? — спросила она.
— В прошлый раз ты просила оставить твои мозги в покое.
Элиза наконец подняла глаза. Столь фальшивый ответ граничил с садизмом. Керн только что бесцеремонно влез ей в мозги. Стеклянный голубь явился прямиком из воспоминания о самом черном дне ее жизни, воспоминания, разъедающего душу, как психогенная отрава.
Не один месяц Керн прощупывал, присматривался, старался угадать ее мысли и проникнуть в сердце. В какой-то момент Элизу начал мучать безотчетный страх, вызванный иррациональной идеей, — а не общий ли у них разум? Керн не мог не знать, какой сокрушительный эффект произведет на нее подарок, и реакция не вызвала у него удивления. Для него ее обморок — подтверждение, что все идет по плану.
Их взгляды скрестились, и с холодящим приступом тошноты в Элизе начало расти понимание страшной истины. Он проник в ее мысли так глубоко, что нужда в дальнейшем прощупывании уже отпала. Керн мог в любой момент сунуть руку ей в душу и потянуть за нити, из которых соткано ее сознание. Открывшееся ей пренебрежение было вызвано вовсе не безразличием, а чувством удовлетворения, леденящим душу самодовольством.
Среда
Глава 17
Мартен съездил позавтракать в кафе «У Розы» и к половине девятого вернулся в кабинет. Файл от Бюхера уже дожидался его в почте.
Когда позвонили в дверь, Фейн успел просмотреть видеозапись наблюдения три раза. Он взглянул на утопленные в китайском комоде мониторы системы безопасности. Во дворике с пальмами стояла Рома. Фейн нажал кнопку домофона.
Рома вошла в кабинет со стаканчиком кофе и пакетиком пирожных в руках. Девушка подошла к оттоманке перед диваном и хотела опустить гостинцы на поднос из черного дерева, но тот был занят фотоальбомами.
— Новых альбомов прикупил? Портреты?
— Да так, по мелочи.
Рома отправила альбомы на диван и принялась перекладывать угощение на поднос, с сосредоточенным любопытством поглядывая на хозяина дома. Кабинет утопал в утреннем свете, падавшем из арочного окна с видом на залив. Окно выходило на веранду и занимало почти всю стену.
— Зациклился ты, — сказала Рома. — Я о фотографиях.
— Допускаю.
Последние полтора года Фейн и Рома немало времени проводили в компании друг друга. Хотя их знакомство длилось не один год, совместная работа началась только после переезда Ромы в Сан-Франциско.
Во многих отношениях они все еще притирались, привыкали, однако былая натянутость прошла. Им удалось нащупать правильный тон, и взаимопонимание улучшалось с каждым днем. Это было здорово, потому что взаимодействовать поначалу пришлось в тяжких обстоятельствах.
Рома не успела проработать с Фейном и года, как умерла Дана. Из Мартена тогда словно вынули стержень, и Роме пришлось очень нелегко. Всего за девять месяцев до этого в Колумбии зверски убили ее собственную семью, на моральную поддержку другого человека у девушки просто не оставалось сил. В какой-нибудь сентиментальной киноленте герой и героиня принялись бы утешать друг друга: моя печаль — твоя печаль, участие-сочувствие и все такое. В реальной жизни все было иначе.
Положа руку на сердце Фейн не мог вспомнить, как им удалось выкарабкаться. Каждый переживал свою боль в себе, по отдельности, но одновременно с другим — они боролись если не сообща, то по крайней мере бок о бок. В итоге между ними возникла особая связь, великого смысла которой они пока еще и сами не могли четко осознать.
Мартен постепенно привык к мысли, что Даны больше нет, однако ему до сих пор казалось, что она где-то рядом. Он ошалело пытался обмануть собственный разум. Не следуя никакой системе и не в силах объяснить, к чему он стремился, Фейн попросту упрямо двигался в направлении одному ему понятной точки равновесия. В конце концов он научился спать без кошмаров и просыпаться без приступов уныния.
И все это время Рома находилась рядом. Они привыкли уважать чужую скорбь, отходить в сторону, когда чувство потери становилось невыносимым и возникала потребность побыть одному. А если переносить одиночество больше не оставалось сил, боль смягчало присутствие друга, носившего в душе такое же страдание.
И тем не менее в последние несколько месяцев их отношения начали робко меняться. То, внезапно ломая устоявшееся табу, заходил разговор на личную для другого тему, то в случайном замечании проскальзывало тонкое понимание того, что их объединяло. Как бы Фейн и Рома ни осторожничали, их отношения развивались, доверие между ними росло, и вместе с ним усиливалось взаимное притяжение.
Слова Ромы насчет зацикленности Мартена на фотографиях как раз были одним из таких замечаний. Рома сразу догадалась, насколько далеко зашла одержимость партнера, хотя тот никогда с ней ничего подобного не обсуждал. Точное определение Ромы стало очередным шажком к сближению.
Фейн на пару мгновений задержал взгляд на гостье, сделал мысленную зарубку и перешел к делу.
Он пересказал Роме все, что недавно услышал от Веры об Элизе Керрин и Лоре Ча, а напоследок изложил свой собственный послеобеденный разговор с Лорой.
Мартен с привычным интересом наблюдал за тем, как Рома поглощает новости. Он дорожил ее мнением и уделял внимание не только словам. Выражение лица и жесты девушки становились раскованными, она не пыталась скрывать язык тела в компании друга.
Если Рома не играла какую-нибудь роль — а она умела делать это с отменной правдоподобностью, — то обычно пребывала в состоянии сдержанного внимания, за которое незнакомые с ней люди могли бы окрестить ее Снежной королевой. Однако прозвище плохо вязалось со смуглой черноглазой ролой — так страстные колумбийцы называли женщин из Боготы. В сердце Ромы не было ни крохи льда. В нем тлел жар. Из-за этого она чуть пережимала с напускной холодностью, словно предупреждая: «Слишком близко не подходить — обожжет».
Пересказывая беседы с Верой о Лоре и самой Лорой, Фейн постарался в точности воспроизвести слова пациентки, которой хорошо удалось выразить чувство нарастающего беспокойства.
Когда он умолк, Рома кивнула, переваривая и расставляя по полочкам новые сведения. Она не торопилась с выводами.
— По всем данным выходит, что наш ловелас — типичный паскудник, — сказала Рома. — Его действия — интеллектуальный вариант хватания женщин за мягкие места в переполненной электричке.
— Хорошее сравнение.
— Пусть он вращается в высших кругах общества, но накручивать мозги женщине, чтобы та раздвинула ноги, — просто мерзость.
— Со слов Веры, он не гонится за плотскими удовольствиями.
— Он и с Элизой играет в эти игры? Или только с Лорой Ча?
— Кажется, кое-что из своего репертуара он применяет к Элизе тоже. Но могу поспорить — с ней он ведет себя по-другому.
Фейн сел в кресло напротив Ромы и сложил руки на груди.
— Мы, похоже, имеем дело с наемницей, — сказал он, резко меняя тему. — Я имею в виду Селию Негри.
— И что из этого следует? — спросила Рома, разбираясь с пирожными. Глаза девушки чуть припухли от недосыпа.
— А ты как думаешь?
— Ну-у… — Она отхлебнула кофе. — Он осторожничает. Не чурается тратить время на обучение дилетанта, лишь бы не рисковать самому. По-видимому, хорошо ей платит и наверняка снабдил документами на другое имя.