Шутка Вершителей (СИ)
Мама ринулась за мной. Мои родители очень любили друг друга, и это всегда вселяло в меня чувство уверенности в собственном родном доме. У папы начался кризис.
Через неделю перевал стал полностью проходимым и проезжим, и мы ждали прибытия доктора из Стревина — центра наших Северных земель. Отец уже потихоньку вставал, но был ещё очень слаб. Мама стала ещё более тихой и незаметной. Я почти переселилась к ним, чему дети были очень рады. Комнату Милады так и не открывали. Один раз Авидея спросила у меня:
— Мама, а тётя Милада больше не вернётся?
— Я не знаю, дочь, не могу тебе сказать… А что?
— Мне нравилась у неё брошка. Она всё равно её не носила, в виде эльдвайса…
— Зачем она тебе? Хочешь, летом на ярмарке я куплю тебе такую же…
— Нет, мне нужна эта… На память…
У меня защемило в груди. Сестра, отправивишись за своими чувствами, совсем забыла о тех, кто её любит дома… Авидея очень любила мою взбаломошную и невезучую на мужчин сестрицу.
На следующий день на груди у Авидеи сверкала брошка, а мама перепрятывала ключ от комнаты Милады с таким выражением на лице, что у меня затряслись руки. Я решила проверить мамочку у доктора. Мне она не нравилась, как лекарке.
Через три дня прибыл доктор. Его поселили в гостевых комнатах Общинного дома, и я поспешила к нему туда, не смогла дождаться следующего рабочего дня, когда он уже сам пришёл бы ко мне в лекарскую принимать тяжёлых пациентов.
— Рокайо Ганн? — спросил у меня доктор, когда я представилась ему в дверях. Моложавый, слегка полноватый мужчина в длинном халате на голое тело с удивлением смотрел на меня.
— Мне необходимо поговорить с Вами…
— Эйтерсс Винн, к Вашим услугам, Рокайо Ганн…
— Извините, но завтра, возможно, нам с Вами будет некогда… А этот разговор очень важен для меня…
— Входите! — он сделал шаг назад, приглашая меня в гостинную. — Так, что у Вас случилось? Это личное, так понимаю?
Я знала, о чём попрошу городского доктора, только раз в год приезжающего к нам на двадцать дней для консультации местных жителей и моего обучения новым методикам лечения. В пределах разумного, конечно. Моё образование было средним, а дар лекаря — слабым, мне никогда не достигнуть высот в этой науке, но на своём месте я должна была приносить нашему посёлку, всю зиму находящемуся в изоляции, максимум пользы.
Выслушав мой сбивчивый рассказ о слабом сердце мамы, так расстроенной из-за "отъезда" сестры с женихом, о боязни её сумасшествия, доктор усмехнулся.
— Хорошо, Рокайо. Я и сам слаб в умственных болезнях, всё больше как-то лечу хвори телесные, но диагностику провести смогу. Завтра вечером, после работы, пригласите меня к родителям на ужин. За одно, проверю лёгкие Вашего отца. Как бы не развилась чахотка…
Обрадованная, я побежала к родителям, рассказать о приходе доктора. Конечно же, маме говорить я ничего не собиралась. Всё должно было быть подано под соусом: помощь переболевшему отцу.
Там я застала слёзы Авидеи и нахмуренный лоб её дедушки.
— Что случилось?
— Бабушка, ей плохо… — Авидея посмотрела в сторону лестницы на второй этаж. Оттуда раздавался шум.
Я поспешила наверх и застала там матушку, прибивающую к двери Милады две доски крест накрест.
— А-а-а, Айо… Уже пришла? Отец не захотел… Пришлось самой… Всё сама и сама! — с улыбкой закончила мама, вбивая последний гвоздь в доску, заколачивая дверь.
— Зачем?
— Я не хочу, чтобы из комнаты хоть что-нибудь пропало, Айо… Вот, Ави понадобилась брошка… Миладочка её не любила, а завтра? Что она захочет завтра? Нет, так нельзя… Вот вернётся твоя сестра и решит, что и кому стоит отдавать или нет…
За моей спиной раздались всхлипы: моя дочь, стоя на леснице, слышала весь монолог моей мамы, и сильно расстроилась. Я повернулась к ней.
— Авидея, детка, где твой брат?
— Во дворе с мальчишками…
— Забирай его и идите домой…
— А ты?
— Я скоро буду.
Когда за моей дочерью захлопнулась дверь, а мама чем-то загремела на кухне, а взглядом показала отцу на дверь к ним в спальню.
— Ты прости её, дочь… Бегство Милады совсем подкосило её… Разум Рамины не может с этим справиться.
— Я понимаю, папа… И не сержусь… — и я продолжила шёпотом. — Завтра я приглашу доктора из Стревина, якобы осмотреть тебя. Пусть он понаблюдает и за мамочкой.
— Может, попросить его осмотреть её из-за сердца?
Так мы с отцом и решили.
Следующий день был суматошным и тяжёлым, но мы с доктором, уставшие и голодные, всё-таки собрались на ужин к моим родителям, хотя я видела, что доктору уже хотелось отправиться на отдых. Но он не изменил своему слову.
Папа открыл нам дверь.
— Входите, здравствуйте! Я — Ваухан Ньево, отец этой важной лекарки.
— Очень приятно, доктор Эйтерсс Винн, коллега Вашей дочери.
За столом мы сидели вчетвером, дети уже поужинали и отправились в свою комнату играть и учить уроки.
Папа много шутил, мама смеялась. Впервые, после ухода сестры, в нашем доме была такая тёплая обстановка.
Затем доктор осмотрел отца и вынес свой вердикт:
— Лёгкие чистые, можете не волноваться. Серьёзные остложнения обошли Вас, Ваухан, стороной. И, пока я здесь, я могу ещё чем либо помочь вашей семье?
Он вопросительно посмотрел на мать и отца.
— Рамина… Твоё сердце… Ты не желаешь, чтобы доктор послушал его? — папочка был мягок и корректен до неправдоподобия.
— Я со своим сердцем живу уже пятьдесят восемь лет, Ваух. И знаю все его слабые стороны! — усмехнулась мама. — Только не говори, что твой осмотр доктором был всего лишь предлогом, чтобы осмотреть меня и послушать моё сердце! Вот Милада не стала бы обманывать меня, Айо, задумайся над этим! — и она выразительно задрала вверх свой подбородок.
Мамочка моя всегда отличалась умом, но если бы она знала, что доктор пришёл сюда не только ради её сердца, то, возможно, нам с отцом бы не поздоровилось.
— Ну, что Вы, Рамина, — ответил ей доктор, — да, Ваша дочь говорила мне про Ваше слабое сердце, но если Вы прожили с ним столь долго… То что уж тут говорить?
Доктор выразительно посмотрел на меня, и я поняла, что он уже что-то понял.
Когда он прощался с мамой, он взял её за руку и что-то долго-долго говорил о том, как она чудесно готовит, как она замечательно выглядит для её возраста, какая у неё умница дочь и молодец-муж. Мы с отцом стояли молча и ждали окончания этой сцены, как будто понимая: так надо.
А на улице, прощаясь около калитки, доктор сказал мне:
— Если честно, Рокайо, утешить мне Вас не чем: вашей матушке жить осталось не так долго. Сколько, сказать я Вам не скажу. Это могут быть два дня или десять, но таяние снега тут у вас в горах она не переживёт. Спокойной ночи, крепитесь…
Вот с такими словами он развернулся и ушёл, а я осталась и смотрела ему в след, пока его тёмный силуэт не скрылся за углом. Я не могла потом вспомнить, как попала в дом, что сказала отцу, как ложилась спать в одной кровати с Бертином. У мамы и папы нам приходилось ночевать всем вместе. Очнулась я уже посреди ночи, осознав открывшуюся истину: сердце мамы не выдержало бегства сестры в неизвестность, и она скоро умрёт!
На следующий день у меня с отцом состоялся тяжёлый разговор.
— И что, ничего нельзя сделать? — в пятый раз спрашивал он меня, вгоняя кувалдой в болванку железную скрепу. Так он возвращал себе физическую форму. Да и поговорить с ним дома у нас вряд ли бы получилось.
— Нельзя. Эйтерсс говорит, что и так Ада ей много лет отмерила с её болезнью.
И мне вспомни лись точно такие же слова, сказанные мамой до всех этих событий, ворвавшихся в нашу семью, словно ураган или землетрясение.
— Конечно, я не думал, что моя младшая дочь учудит такое: уйти с чужаком в другой мир… Жива ли она, а, Рокайо? Как ей там, если жива?
— Я каждый вечер молюсь за неё Великой, папа… Но мы с тобой сильные, всё выдюжим, но мама… Мама так любила её!
Через семь дней мама слегла. Доктор осмотрел её, а потом покачал головой.