Блад: глубина неба
– Хорошо! – быстро согласился Уайтхезен. – Хорошо, мальчик, как знаешь! Только унеси её отсюда! Потому что здесь мы её держать не сможем, пойдёт запах, соседи или пациенты вызовут полицейских, они найдут её, и нас повесят!
Винтерсблад подошёл к доктору почти вплотную, глядя на него так, будто врач кишел червями.
– Сами сделайте это, сэр.
– Что?
– Это ваша вина. Это ваша практика. Сами разбирайтесь.
– Я не могу! – перешёл на фальцет Уайтхезен. – Даже не проси меня! – и он неожиданно резво побежал наверх.
Блад бросился следом, но не успел: доктор захлопнул дверь своей комнаты перед самым его носом.
– Я не собираюсь разгребать ваше дерьмо! – заорал юноша, до крови разбив кулак о дверные доски.
– И не надо! – уже смелее раздалось из комнаты. – Иди, живи на улице, пока тебя не поймают и не заберут в приют, забудь о медакадемии! Вот только девушке ты этим не поможешь, она уже мертва. А мы с тобой ещё живы!
Поздней ночью Блад отволок тело к небольшому оврагу, вонявшему тухлой водой, и сбросил вниз. До утра он отмывал от крови подвал. Стоя на коленях с засученными выше локтя рукавами, опускал тряпку в железное ведро с ледяной водой, со всей силы, до треска ткани отжимал её, а потом с тихой, загнанной глубоко внутрь яростью тёр пол. Движения Шентэла были медленны и напряжённы, словно он боялся невзначай расплескать эту муторную, душную злость. И при каждом движении кто-то невидимый ковырял ржавым гвоздём у него чуть пониже ключиц, загоняя грязное остриё всё глубже и глубже, до самого позвоночника.
Зато Уайтхезен был в норме. Случившееся не заставило его отказаться от преступного заработка, – доктор просто стал выпивать стаканчик виски перед тем, как спуститься в подвал, и пару стаканов после, перед сном. Вот и сейчас Блад застал его за тем, как седой цедил себе предпроцедурную порцию.
– Мне не нравится, как ты стал на меня смотреть, мальчик, – не оборачиваясь на Шентэла, бросил Уайтхезен, – не дорос ещё, чтоб судить. Как бы и сам потом на моём месте не оказался!
– Я бы на вашем месте не пил перед операцией, сэр, – тон Винтерсблада был так холоден, что его можно было добавить в докторский виски вместо льда.
– Я сам разберусь, что и когда мне делать, щенок!
– Если опять кого-то убьёте, о помощи больше не просите.
Доктор снисходительно усмехнулся, поболтал в стакане напиток цвета тёмного янтаря.
– Ты правда думаешь, что помогал в тот вечер мне? Не обольщайся, мальчик, я ничем тебе не обязан! Ты спасал свою шкуру, потому что на кону стояло твоё будущее. А мог бы похоронить девчонку. Мог бы пойти в полицейский участок и донести на меня. Мог бы вообще оставить её там, внизу, и не вмешиваться. Но ты этого не сделал. Ты выбрал то, что выбрал. Стал соучастником, но не ради меня, а ради собственной безопасности. Вот и всё.
Если бы не звон льда о стенки стакана, то седой услышал бы, как скрипнули стиснутые зубы мальчишки. Доктор окинул взглядом напряжённую фигуру Шентэла, заметил, как под тонкой тканью рубашки взбугрились напряжённые мышцы, а на шее вздулись жилы.
– Я ненавижу вас, сэр, – едва слышно, с усилием, вымолвил Блад.
– Мне плевать, – Уайтхезен отсалютовал ему стаканом, – потому что я уверен: эти сильные чувства не помешают тебе выполнять наш уговор. Ты и дальше будешь помогать мне. Той ночью ты сделал окончательный выбор.
Винтерсблад не мигая смотрел на доктора из-под сдвинутых бровей, и его серые глаза казались чёрными.
– Хочешь, и тебе налью выпить? Помогает расслабиться, знаешь ли, – равнодушно предложил седой.
***
В конце января Уайтхезена тайно вызвали на процедуру к дочери какого-то богатея, но домой доктор в этот день не вернулся. Не вернулся и на следующий. А вечером пришли полицейские.
– Ты кто такой? Документы есть? – рявкнул один из них на открывшего двери Шентэла.
– Я племянник доктора Уайтхезена, я здесь живу, – юноша показал выправленные доктором бумаги.
– Сирота? Ещё родственники есть?
– Нет, сэр, только дядя.
– В тюрьме твой дядя, малец, – грубо бросил полицейский, – эй, сержант, отвезите мальчика в приют!
Тёмно-синие стены
Массивное трёхэтажное здание приюта притаилось за чёрным готическим забором, в тени громадных старых дубов. С дороги его нельзя было заметить, не приглядываясь. Оно походило на диковинного опасного зверя в зоосаде, который подобрался и нахохлился в глубине своей клетки, то ли поджидая добычу, то ли пытаясь согреться. Если долго стоять у толстых прутьев изгороди, вглядываясь во влажную мшистую тень под переплетением узловатых, словно старческие пальцы, веток, то почувствуешь, как приют тоже смотрит на тебя своими голодными окнами, тускло светящимися жёлтым.
Бладу не довелось ощутить этот взгляд на себе: он сразу попал в самые недра приюта, пропахшие хозяйственным порошком и керосиновыми светильниками. Причудливые трещины на тёмно-синих стенах напоминали рисунки кровеносной системы из медицинского атласа, головокружительно высокие потолки терялись за слоем пыльной паутины, а истёртые деревянные ступени крутых лестниц на каждое прикосновение отзывались вздохом, пропитанным мышиным душком.
Блад хотел сбежать ещё по пути в приют, но вспомнил, как непросто пришлось ему без документов в прошлый раз, и решил погодить: наверняка их можно будет выкрасть из кабинета приютского директора (или где они там хранятся), а потом уже дать дёру, перемахнув через чёрные прутья забора. Он крепко пожалел о своём решении, когда двое молодых коренастых мужчин, похожие на санитаров, силой удерживали его на скрипучем стуле, а дородная женщина в старомодном чепце и белом переднике сбривала волосы Шентэла. Вид у неё был скучающий.
– Отрастил лохмы, – монотонно бурчала она, – с такими лохмами только гнид разводить. А у нас тут порядок должен быть: никаких насекомых. Ну-ка, наклони башку-то!
Блад и не подумал послушаться, но женщине дважды повторять не пришлось: железная клешня санитара пригнула голову юноши, едва не сломав ему шею. Пришлось подчиниться и беспомощно провожать глазами опадающие на облупленный пол пшеничные пряди.
Одежду тоже забрали. Выдали тёмно-серый костюм (похожий то ли на больничную пижаму, то ли на тюремную робу) и бельё, потребовали переодеться.
– Отвернитесь, – зло бросил Шентэл обрившей его женщине и тут же схлопотал увесистую оплеуху по голому затылку от санитара:
– Шевелись давай!
Рукава и штанины оказались коротки, но женщина всё равно одобрительно кивнула:
– Сойдёт. Через неделю-две получишь свой размер. Пока так походишь, не помрёшь. И не вздумай угваздать верхнюю одежду, смены нет. Вот постель, – она пихнула в руки юноше стопку запсивленных тряпок, – застелешь сам, – перевела безразличные глаза на санитаров, – отведите, в шестой свободная койка.
Шестая оказалась небольшой и вонючей, словно в ней жили не одиннадцать мальчишек, а стадо поросят. Напротив дверей серело зимним небом окно без занавесок, голое, как и маячившие в нём ветви деревьев. По двум стенам стояли шесть двухъярусных кроватей. На полу, словно после стихийного бедствия, валялись какие-то вещи вперемешку с мусором, а подошвы Бладовых ботинок на первом же шагу прилипли к чему-то уже подсохшему. В просвете между двумя крайними койками и мусором играли в карты восемь подростков, усевшись в кружок прямо на полу. С верхнего яруса за ними наблюдали ещё двое. Внизу невысокий щуплый парень в шерстяных носках, количеством дырок напоминавших летние сандалии, перекатывал спичечный огрызок из одного уголка губ в другой. По его безучастному, утомлённому виду и презрительному изгибу тонких губ Блад сразу понял, кто здесь вожак.
– Ребята, вот вам сосед, до полного комплекта! – усмехнулся один из санитаров, ткнув затормозившего на пороге Шентэла промеж лопаток. – Покажите ему свободное место.