Ловушка Пандоры (СИ)

— Эй, ты!.. — раздался за спиной возмущенный окрик.
Не вслушиваясь в ругань, Матфей подхватил рюкзак и, не оборачиваясь, зашел в больницу.
Тяжелая дверь с грохотом закрылась, проведя черту между внешним миром, принадлежавшим насыщенной красками и звуками жизни, и миром шепотов и вздохов в полутемном коридорчике с обшарпанной, грязно-голубой штукатуркой.
В приёмном покое собралась очередь, на узких лавках сидели люди с уставшими осунувшимися лицами.
Матфей встал к стене, упершись ногами в пол, подперев её спиной и скрестив руки на груди.
То и дело приходилось, подбирать ноги и вжиматься в бетон, пропуская коляски и каталки. Это вконец его доконало.
Он вытащил телефон, залез в ВК. Ничего нового: полковнику никто не пишет, и никто его не ждет. Лишь на стене кто-то лайкнул закрепленную запись, которая гласила: «Политические предпочтения: Я — (Матфей Журавлёв) анархист! Даже если по версии «ВК» таких взглядов в нашей стране не водится. Как и по версии правительства — нет в бюллетенях графы: «против всех». Ниже прикреплялась фоточка Матфея в респираторе, с баллончиком в руке на фоне граффити правящего царя, тыковка которого рассекалась символом анархии. Одна из лучших их работ с Сидором.
Постить такую хрень, конечно, значило лезть на рожон, наживая проблемы с правоохранительными органами. Хотя, честности ради, проблемы он себе нажил задолго до провокационных постов.
Для Матфея это была война. Он не боялся бросать вызов власти и, в случае чего, готов был понести ответственность за свою позицию/оппозицию. Рано или поздно к вниманию силовиков привыкаешь. Даже потом скучаешь, когда его нет.
Впервые он попал на карандаш еще в девятом классе за участие в митинге. Они с кучкой активистов выступали за предоставление большей автономии регионам.
Тогда Матфей был юн, глуп и топил за либералов. Но ему и сейчас было не стыдно за тот протест. Он требовал свободу, пусть до конца и не осознавал какую именно. С чего-то нужно было начинать. И лучше с малого. Как говорил великий даосист Лао-Цзы: «Путь в тысячу ли начинается с первого шага».
Власть их требования интерпретировала по-своему, расценив как сепаратизм. Организаторов загребли, а со школотой и их родителями серьезно поговорили солидные дяди в мундирах.
После сопутствующих истерик матери и значительных ухудшений в ее, без того расстроенной психике, а также злой ярости отца, таки хлопнувшего дверью в последний раз, чашу весов Матфея окончательно перекособочило и заклинило на одном — свободе.
Он решил, что либералы слишком заигрывают с властью, что они — приспособленцы. Встраиваются в государственные структуры и сами становятся «драконами». Никаких компромиссов в его идеологии существовать не должно было!
Именно тогда он начал зачитываться Бакуниным и Кропоткиным, а попозже и Шмидтом. Школьная трактовка их идей оказалась полной чушью.
Матфей иронично хмыкнул потоку своих мыслей — понеслась душа в рай.
Он перешел по ссылке, глянуть, кто осмелился его облайкать. На авве — Герда из советского мультика и ни одной фотки. Но он узнал имя — Аня Речкунова.
Аня Речкунова — да, образ Герды ей шел.
Палец застыл на кнопке «добавить в друзья». Но Матфей тряхнул головой и вернулся к себе на страничку — добавлять не стал. Жаль, но он не Кай — она не сможет его спасти.
— Матфей Журавлев, проходите!
Он протопал в кабинет, пригласившая его медсестра вышла, прикрыв за собой дверь.
Кабинет стандартный: стол, кушетка, ширма, допотопная линейка для измерения роста.
Врач задумчиво стоял у окна. Матфей заглянул ему через плечо и инстинктивно спрятал, перепачканные краской, руки в карман. Видок открывался прямо на злосчастный баннер, возле которого суетились люди в форме. Об окнах Матфей не подумал.
— Вставай на весы, — не оборачиваясь, велел врач.
Матфей подчинился.
Медсестра наверняка пошла за ментами, между делом соображал он, снимая кроссы. Воображение все яснее разворачивало картину: «Возмездие вандалу».
— Сколько? — сухо поинтересовался врач.
 
— Пятьдесят три, — отозвался Матфей.
Врач развернулся, цепко посмотрел поверх очков, словно продолжая биометрию уже на глаз.
— Эка ты отощал, парень. При твоем росте не порядок! Давай-ка, скидывай верх, я тебя поближе рассмотрю.
Чужие пальцы уверенно ворвались в личное пространство. Схватили Матфееву голову и, поворачивая в разные стороны, прощупали черепушку.
От этого бесцеремонного вторжения, хотелось дать врачу по шее, но приходилось терпеть. Давно пора бы привыкнуть к осмотрам.
— Одевайся. Подпиши пока согласие на обработку данных, — вздохнул врач, садясь за стол, и быстро занося в карточку каракули.
Матфей с облегчением понял, что сегодня его в тюрьму не упекут и штраф не всобачат. Видимо, повезло, и его авторство осталось незамеченным. Напряжение немного спало. Он быстро натянул свитер, завязал шнурки и чиркнул согласие.
— У тебя неплохие шансы, парень! Вылечим! — ободряюще подмигнул врач и протянул амбулаторную карточку. — Отдашь медсестре на посту.
Матфей кивнул.
— И еще, — уже в спину, не отрываясь от бумажек, добавил врач, — на стенах больницы художественная самодеятельность не приветствуется, поэтому баллончики лучше оставить в гардеробе.
Матфей промолчал, спеша прикрыть за собой дверь. Уголки губ поползли вверх: «Значит, все-таки видел».
Он спустился в гардероб, оставил там вещи, переоделся в больничное тряпьё. Ноги сунул в тапки.
Хорошенькая медсестра проводила до палаты.
Он подумал об Ане — местом учебы указан Медицинский университет, и она, наверное, тоже ходит в белом халате. Ей точно белый цвет идёт.
Он поморщился, приказывая ожившему воображению заглохнуть.
Медсестра мило улыбнулась:
— Если что-то понадобится, зовите. — И пошла дальше по коридору.
Матфей открыл дверь в палату.
В нос ударил навязчивый, слащаво-ванильный запах. В голове запульсировало. Комната раздвоилась, расплывшись цветным пятном. Он едва успел сделать шаг к раковине. Его вывернуло наизнанку. Хорошо, что утром ничего не ел, и выплёвывать кроме собственного желудка оказалось нечего.
Умылся, прополоскал рот холодной водой. Заломило зубы, но в голове слегка прояснилось. Подняв взгляд, рассмотрел физиономию в зеркале. Рожа недовольно скривилась.
— Кра-сав-чег! — похлопал он себя по щекам.
Зомби из голливудских фильмов в сравнении с ним грустно отдыхали на скамейке запасных: черты заострились, глаза, щеки впали. Волос на голове не было, зато щетина отросла неровными рыжими островками. Даже цвет глаз из золотисто-карих, от которых «писались», по уверениям Сидора, все девушки, стал тусклым и мутным. А взгляд уставшим и затравленным.
— Здра-а-астемордасти! — пропел старческий голосок.
Развернувшись на звук, Матфей с недоумением осматривал странную обстановку.
В палате было две койки, но расставленные совершено тупым образом: одна, односпальная, жалась к окну, а вторая, двуспалка, стояла посредине.
На той, что располагалась у самого окна, сидел старикан, смахивающий на лиса с безумными глазами. За его спиной, на подоконнике, красовался источник вони — желтое пятно букета.
— Здравствуйте, — буркнул Матфей, не отводя взгляда от ненавистного веника. — Ваши цветы? — всеми силами стараясь быть вежливым, поинтересовался он.
Никогда прежде срезанные цветы не казались ему настолько отвратительными, будто в банке заспиртовали отрубленные конечности и уверяли, что это символ красоты и романтики, и все должны этим восхищаться, несмотря на запах трупного гниения — запах смерти — медленной мучительной ради человеческих прихотей. Еще одно омерзительное проявление власти.
— Цветы-то? — мохнатые брови старика взметнулись вверх, поднявшись так высоко, что стали частью одуванчикового пуха на голове. — Енто как глянуть, авось и мои, авось и твои.
— Уберите, пожалуйста, — балансируя на грани, но как можно более доброжелательно улыбнулся Матфей, понимая, что улыбка скорее напоминает оскал хищного зверя.