(не)хорошая девочка (СИ)
На самом деле — нет, я совсем не представляю того, что меня ожидает…
6. Бел лицом, да худ отцом
— Ты в курсе, который час, София?
Избежать столкновения с отцом у меня вообще никак не получилось бы, даже если бы я очень постаралась это сделать.
Отец не спит. Отец ждет меня в холле дома, стоит напротив дверей и его лицо довольно красноречиво говорит о его злости…
Ох, лучше бы я не видела это его лицо никогда в жизни.
Но я вижу, и очень жалею, что не отказалась серьезно обдумывать идею с залезанием в свою комнату по стене дома. Ну а что, у нас там плющ и кирпич лежит не идеально, и комната моя всего лишь на втором этаже. Еще бы пальцы так не мерзли, и… Нет. Не полезла. Зря!
Я замираю почти на пороге, отцовский разъяренный взгляд служит самым лучшим красным светом на моем пути. А как хочется забраться в горячую ванну, потом в самую закрытую из всех пижам, потом под одеяло, и уже там свернуться калачиком и разреветься. Когда будет можно, когда не будет зрителей — лишь тогда я получу право дать себе волю. Не раньше.
Но между мной и отцом был всего шаг, и он одним только убийственным взглядом заставил меня вытянуться будто по команде “смирно”.
Итак, в курсе ли я, который час?
— Честно говоря, нет, не в курсе, папа, — устало отвечаю я, зябко поводя плечами, пока мои ноги радуются после ледяного асфальта теплым полам.
— Почему ты в таком виде? — свистящим шепотом уточняет отец, каменея всем лицом.
Меньше всего сейчас я хочу оправдываться. Но я прекрасно понимаю, что мне придется делать именно это. У моего отца характер был… Не самый легкий. И… Нет, ему вряд ли будет приятно узнать, что я намерена развестись с Бариновым. Капец как быстро я наигралась с ним в семью.
В принципе, я могу понять. Маску я сняла перед тем, как войти в дом, и сейчас опустила её вниз, к колену. Но это мало спасло положение.
На мне по-прежнему надето черное боди, ноги возмутительно открыты, да еще колготки эти… Есть от чего бомбануть отцу, который не унимаясь требовал, чтобы все мои юбки как минимум прикрывали колени.
— Потому что в другом виде мне из гостиницы было не уйти, — честно откликаюсь я. Тут я оправданий придумать не успела. Да я вообще почти ничего придумать не успела, сколько у меня времени-то на это было?
— Как ты доехала? — На долю секунды мне кажется, что отцовский голос прозвучал все-таки обеспокоенно. Вот только эта ледяная яростная гримаса с его лице никуда не изчезает. Нет, кажется, если его что-то и волнует, то только не то, случилось ли со мной что-то по дороге или нет?
— Подвезли девочки с той вечеринки. Я спрыгнула на этаж ниже, там переодевались танцовщицы, несколько из них уже уходили. Они дали мне одежду и маску и довезли. — Я очень надеюсь, что эта история, сочиненная на чистом глазу за те пару минут, что я шагала до дому, прозвучала достоверно. Не то чтобы я не умею врать. Просто я очень не люблю этого делать. Но не могла же я рассказать отцу настоящую правду… Ту самую, про помощь Дягилева… Нет, я слишком хочу жить, да и не такой уж поборницей правды я являюсь.
Отец с пару минут молчит, явно обдумывая эту версию, затем бросает взгляд на наручные часы, и снова уставился на меня.
— Прекрасно, — холодно произносит он. — Третий час ночи. Моя замужняя дочь является ко мне домой в наряде профессиональной шлюхи. Да еще и ехала она в компании шлюх. Восхитительно. Представляю, что будет, когда это окажется в соцсетях.
— Не окажется, — тихо возражаю я. — Я не снимала маску. Никто ничего не докажет, даже видеонаблюдение не может обеспечить такое разрешение, чтобы опознать меня в девушке в маске.
— Ты прекрасно знаешь, никому нахер не нужны никакие твердые доказательства, — выдыхает отец, глядя на меня как на законченную идиотку. — Это просто будет утром во всех газетах, а я буду считать убытки из-за пятна на имидже всей сети.
Увы… Увы, если это все-таки просочится — вред, разумеется, будет. Отец строит имидж сети семейных аутентичных ресторанчиков, стараясь избегать громких скандалов. Для общества — он семьянин, воспитывающий дочь, не торопящийся привести домой вторую жену. В принципе — мой разлад с Бариновым грозит закончиться громким скандалом, а то, в каком виде я сбежала из отеля — было очень отягчающим обстоятельством.
— Ты в курсе, что Сергей уже оборвал мне телефон? Он уже весь отель перерыл в поисках тебя.
Ну, допустим, я догадываюсь. И догадываюсь, что Баринов уже понял, что я убежала, но вполне допускала, что еще не понял как. А может, был уверен, что я спряталась в каком-нибудь чуланчике и рыдаю.
— А почему я сбежала, тебе не интересно? — тихо уточняю я.
— Я знаю, почему ты сбежала, — хладнокровно откликаюсь отец. — Сергей мне уже в подробностях обрисовал суть вашего семейного конфликта. И то, что я ему впарил “некондицию” уже мне рассказал.
У меня звенит в ушах. Даже от пощечин Баринова мой мир не наполнялся таким неприятным звоном, и так не пустело в моей груди. Он знает. Он знает, что меня хотел пустить по кругу не кто-нибудь, а вовсю распиаренный мне и со всех сторон одобренный папочкой муженек. И… И плевать папочке триста раз. А вот имидж — имидж ему важнее, да. Ради имиджа меня можно было положить под троих-четверых-десятерых мужиков и спокойно плюнуть на это. Добро пожаловать в реальный мир, Сонечка.
— Некондиция? — негромко произношу я, потому что все мое нутро требует немедленно ощетиниться. — Скажи мне, папочка, а тебе за мою девственность заплатили сколько, что ты про меня как про товар рассуждаешь?
Я едва успеваю договорить. Сила у отцовской пощечины была такая, что я вполне могла покатиться кубарем по полу. На ногах я удерживаюсь сущим чудом.
Ударил! Отец меня ударил! Никогда в жизни не было — и вот на тебе! Господи, да неужели я действительно должна была остаться с ублюдком Бариновым, неужели он — то чего я заслуживаю, и ничего больше? Не хочу! Не хочу так даже думать!
— И когда я успел воспитать такую наглую дрянь, — шипит отец, сужая глаза. — Ведь поворачивается язык хамить!
У меня! У меня язык поворачивается! Родной отец меня в глаза именует некондицией, а хамила тут я. Чудесность зашкаливает.
— Ты хоть понимаешь, насколько меня подвела? — негромко поинтересовался отец, поднимая на меня свой тяжелый взгляд. — Ничего не хочешь мне объяснить, София?
— Например? — я медленно выдохнула. — Например, почему мой отец называет меня некондицией, будто я какой-то просроченный йогурт?
— А что, ты что-то большее, доченька? — Презрительный взгляд отца скользит по мне от макушки до босых пяток. — Ты? Я думал, что воспитал нормальную, хорошую девочку, а не очередную потаскушку, которых и так как нерезанных кур по улице бегает.
У меня на эту реплику даже цензурные слова заканчиваются. Мало мне гадостей Баринова, мало мне оплеух и пощечин, мало мне угроз.
На самом деле я четко ощущаю, как поступает ко мне со спины кипучая, злая ярость. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя так мерзко. Самое паршивое… Ну как ругаться с отцом? Ну последнее же дело! Но… Терпеть? Ага, а может мне еще упасть на колени, раскаяться, посыпать голову пеплом и поскакать обратно к Сереженьке? Нет. Никакой мир с отцом не стоит того, чтобы так класть на саму себя.
Нет, я была в курсе, что Олег Петрович Афанасьев — мой отец, никогда не отличался легким нравом. В семейном быту он был почти тираном, но даже при том, что он терпеть не мог хоть какие-то споры, но… Но смогла же я когда-то выбить у него право учиться не на экономическом факультете, а на юридическом. Были же какие-то границы моего личного, которые он никогда не нарушал. И никогда он не оскорблял меня, а сейчас — еще и делал это с вопиющей вульгарностью, от которой меня подташнивало.
Хорошая девочка, папина дочка, та самая, что в рот ему смотрела с самого их развода с матерью — потаскушка.