1000 не одна ночь

Я радостно кивала и мне хотелось завопить от переизбытка эмоций.

— Я сейчас же займусь оформлением разрешения на выезд для вас и покупкой еще одного билета. Вылет сегодня ночью.

— Как сегодня?

От неожиданности даже сердце замерло.

— Да, сегодня. Сейчас вы поедете с Аббасом он отвезет вас в наш второй офис, где девушки ожидают вылета. Вы должны будете заполнить все документы сделать еще несколько фотографий на разрешение и на удостоверение работника нашей фирмы. Затем вы отправитесь домой собрать вещи и вечером мы встретимся уже в том офисе.

— А разрешение так быстро дают?

— Конечно. Мы ведь огромная и солидная компания. У нас свои связи и каналы. Я отсняла ксерокопии с ваших документов. У вас чистая биография, нет судимостей. Не вижу причин для задержек. Поезжайте с Аббасом. Удачи вам.

— А вам огромное спасибо.

В машине я выхватила сотовый и тут же набрала Лизу.

— Лизкааааа, ты не поверишь! Я нашла работу!

— Та ладно. Где?

— Во Франции! Я завтра уже буду в Париже, Лизкааа. В Парижеее. Мне так повезло. С ума сойти!

Аббас сел рядом на сидение и мерзко мне улыбнулся. Я отодвинулась от него ближе к двери.

— И кем ты будешь работать в Париже?

— Нянечкой у очень прили…-

В этот момент я почувствовала сильный укол в шею. Настолько болезненный, что у меня широко открылся рот и сотовый выпал из рук. Я пыталась вздохнуть, повернулась к Аббасу, хватая ртом воздух и цепляясь руками за сидение. Где-то вдалеке голос Лизы кричал «Алло! Настяяяя! Алоооо!». Потом резко смолк.

— Ну вот и все, сахарок, теперь ты вся моя. Правда Аббас это сделал не больно?

Он потянулся ко мне, совершенно обездвиженной, с пеленой тумана перед глазами. От панического ужаса разрывало грудь и воздух со свистом вырывался с приоткрытого рта. Я силилась заорать…очень старалась, но слышно было лишь хрип.

— Какая красивая девочка. Беленькая, как снег. Сисечки круглые твердые, как Аббас любит. Я полижу твои соски. Люблю их сосать и лизать.

Почувствовала его руки на груди заморгала, а крикнуть не могу. От гадливости тошнота разрывает легкие и слезы пекут глаза.

— Аббас по-быстрому. Никто не узнает. Тихонько войдет и сразу выйдет. Какая сладкая…

Слюнявый рот елозит по моей шее, чувствую, как мне раздвигают ноги и не могу закричать…мне страшно, так страшно.

— Убрал руки! Идиот! Это товар для Адаса. Последняя десятая. Трахнешь — цена упадет. Она целка. У тебя пять штук зеленых лишние есть?

Я увидела лицо Натальи тоже сквозь пелену…ни всхлипнуть не могу, ни слова сказать. Она приподняла мое веко. Прощупала пульс.

— Даже снотворное нормально вколоть не можешь. Придурок. Дай шприц.

Меня снова что-то кольнуло теперь уже в плечо и перед глазами все поплыло я погрузилась в тошнотворную липкую тьму.





ГЛАВА 2




Я пришла в себя от того что мне страшно хотелось пить. Невыносимо сильно. Так что казалось в горле все разодрано до мяса. В ноздри забился затхлый запах закрытого наглухо помещения, и сильная тряска вызывала тошноту. Я сделала несколько глубоких вздохов, пытаясь унять приступ удушья и позывов к рвоте. Если станет плохо, все через нос пойдет, и я могу задохнуться.

Казалось, что мои глаза все еще закрыты — темно, как в бездне. Я пошевелилась и тут же вскрикнула — руки так сильно связаны за спиной, что веревки словно режут кожу до костей и неестественно вывернуты назад плечи. От каждого движения боль в ключицах и предплечьях нестерпимая. Где-то поблизости раздались сдавленные звуки. Кого-то тошнило. Именно так, как я боялась.

Послышался глухой звук удара и вскрик. Затем возня и мычание. Кто жутко бился и словно захлебывался, издавал жуткие булькающие звуки. Мне казалось, что этого кого-то еще и отпихивали куда-то на середину. Я продолжала слышать глухие удары.

От ужаса зажмурилась и тихо скулила. Я здесь не одна. Здесь несколько женщин, не знаю сколько, но не мало.

И мы скорей всего едем в машине, ее швыряет на ухабах и поворотах. Кто-то тихо плакал, кто-то стонал. Но у меня не было внутри ни жалости, ни сочувствия. Я от чего-то их боялась не меньше, чем тех, кто нас сюда засунул. Я не могла сделать нормально вдох и выдох от охватившей меня паники. Где мы? Куда нас везут? Кто нас схватил? В голову лезли кошмарные мысли о том, что из нас вырежут все органы и бросят умирать в каком-то сарае, истекать кровью и заходиться от боли. В голове смутно крутились какие-то странные картинки. Вроде как меня куда-то везут на инвалидной коляске, какие-то вопросы задают тому, кто едет со мной люди в форме, им предъявляют мой паспорт и руки у этого человека в красных пятнах с тыльной стороны ладони, а на мизинце кольцо. И меня трясет от бессилия, я хочу кричать, звать на помощь и не могу, я слышу голоса, но не знаю, о чем они говорят, а потом снова уколы и снова темнота после которой тошнит и сводит все тело так беспощадно, что кажется я умираю в мучительных пытках. Я так не хотела погибать где-то в машине, в жуткой темноте, без мамы. Мамочка моя, забери меня отсюда, мне так страшно, мамааааа. Мне всего лишь двадцать, я жить хочу, на мир хочу посмотреть, детей хочу учить. Я ведь …даже в стране другой не была. Я мычала закрытым скотчем ртом, вертела головой, брыкалась и скулила, как животное. Меня кто-то пинал в бок, потом ногами затолкали к стене. Я им мешала…кому-то из них. Потом мне скажут почему меня пинали — боялись ублюдков-конвоиров, что могут услышать и избить нас за возню. Едва я начинала выть, меня пинали снова. Я все так же не видела, кто едет рядом со мной, мы не останавливались, машину не открывали, нам не приносили пить, не выпускали облегчиться. Скоро в помещении стало вонять мочой и кислотой.

Дорога начала казаться самой жуткой и невыносимой пыткой из всех, что я могла себе представить. Тело болело из-за неудобной позы, занемели руки. Мне ужасно хотелось пить и в туалет. Я изо всех сил держалась. Мне всегда казалось, что, если человек позволяет себе ходить под себя, значит половина пути к животному или трупу уже сделана. Я не хотела быть животным, и не хотела стать трупом. Я не стану мочиться на пол, как это сделали другие. Я вытерплю. Эти ублюдки должны остановить машину и выпустить нас. Они тоже не роботы. Рано или поздно они остановятся. Едва я об этом подумала машина резко затормозила, так резко, что всех швырнуло от стены к стене. Я об кого-то больно ударилась головой. Все голоса стихли. Теперь было не просто страшно, а до дикости страшно. Раздался сильный шум и яркий свет ослепил до дикой боли в глазах, заставив зажмуриться.

— Вонючие твари. Обоссали фургон! Я тебе говорил надо остановиться, а ты они не пили…они не пили. Сам будешь здесь мыть, мудак!


Наши похитители и конвоиры говорили по-русски. И нет никакой надежды это не внушало, а наоборот становилось еще страшнее от понимания, что им плевать на своих же женщин. Они нас куда-то везут и это лишь начало ада.

— Бляядь! Слон! Одна сдохла! Твою ж мать!

Я постепенно привыкла к свету и теперь смотрела на других женщин в грязной несвежей одежде, так же со связанными руками. Они все отворачивались и жались к друг другу, старались не смотреть на меня.

— Что стала, мразь? Пошла вперед! Смотрит она, шалава! Да! Ты, белобрысая тварь, иди давай.

Я в ужасе сделала шаг вперед и через что-то переципилась, упала и когда приподняла голову замычала от сумасшедшего ужаса. Прямо на меня смотрели остекленевшие глаза мертвеца и в нос ударил запах рвоты настолько сильный, что свело спазмами живот и перехватило горло. Меня поднял за волосы и вышвырнули с фургона на улицу.

— Рвотой захлебнулась потому что ты, Слон-мудила с Нижнего Тагила, рты им позаклеивал! Теперь закапывайте ее только подальше, а то найдут еще менты жидовские они тут шныряют на джипах, граница рядом.

— А надо было, чтоб они орали на КПП? Нам бы и связи не помогли если б суки заголосили. Одной больше одной меньше. Все равно сдохнут. Ты б не ментов боялся, а Кадира бешеную псину. Лютая тварь он и опасная. Из песков появляется, как сатана, мать его.

— Кадир в другом месте рыскает сейчас. Там заварушка была у них. Сюда не сунутся. Здесь будет чисто Адас сказал.

— Ты не трынди, Паша. Не чисто. Ты бабки, которые тебе дали для Аднана на откуп, спустил сразу. Нагрянет этот шакал и выгрызет нам кадыки на хер.

— Заткнись. Не каркай! Меня труп больше волнует. Марат неустойку возьмет с Надиры. Договаривались насчет девяти, а их восемь и вот это не пойми что.

Не пойми чем была я. Пытаясь встать, копошилась и падала обратно навзничь, пока меня не поставили на ноги, приподняв за шиворот и тряхнув пару раз, чтоб не брыкалась. Физиономия того, кого назвали Слоном приблизилась ко мне и всмотрелась в мое лицо, убрал мои волосы со лба и тут же отпрянул назад.

— Глаза жуткие у нее. А так ничего. Эти чурки любят беленьких, а она просто белоснежная.

Они все одеты в какую-то камуфляжную одежду, на головах намотаны светлые тряпки и кожа обветренная лоснится от пота, через плечо висят автоматы или что это за оружие не знаю я в нем не разбираюсь.

— Надира сказала продать за сколько дадут. Она ее из-за давления Асада взяла, для количества. А вообще тощая, какая-то мелкая. Еще и не купит никто. Харэ пялиться на нее. Слюной изошелся, придурок. Вечно тебя на убогих тянет.

Слон продолжал меня рассматривать, а я, едва дыша, старалась не глядеть в его черные глаза с очень расширенными зрачками. От него воняло потом и сигаретами, а еще воняло какой-то дрянью, словно тухлятиной. Не по-настоящему, нет. Это мне казалось, что мразь, способная своих женщин вот так унижать и продавать, как скот, сгнила давно изнутри. И несет от нее, как от костей с тухлым мясом.

— Но что-то есть в ней…интересная сучка. Как нарисованная. Ты присмотрись получше, Паша. Ее б откормить и отмыть. Бляяя я б ее вые***л.

— Облезешь! Хобот свой попридержи. Я тогда ее и за сотню не протолкну. Она целка. Надира так сказала. Это ей добавит цены на рынке. Все веди сучек мыться и переодеваться, а то воняют как падаль.

Женщины озирались по сторонам смотрели то друг на друга то на этих ублюдков. Нам всем сняли веревки с рук и пиная прикладами между лопаток погнали в какое-то помещение похожее на полуразвалившийся склад. Я еще не поняла где мы находимся, но местность была совершенно незнакомой, как и запахи, и природа вокруг. Словно мы где-то совершенно в другой стране или измерении. Солнце припекало совсем не по-весеннему, а прожигало в темени дыру. И травы на земле нет, только стручки и кустарники полусухие с колючими цветами. Я содрала скотч и сделала глубокий вздох.

Внутри здания были лишь голые стены и ржавые раковины, с кабинками. Я вдруг поняла, что это кажется заброшенная заправка, а не склад. Сзади через разбитые стекла окон было видно ржавые бочки с надписью «огнеопасно» …на…на нескольких языках. Но не на русском. Английский и арабский я узнала сразу, а еще один язык был похож на иврит.

— Что ты там рассматриваешь, тварь? Мойся давай. Времени нет вообще!

Прикрикнул Паша. Видимо он главный у них. Я посмотрела на других девушек. Никто не раздевался. Все стояли у раковин и смотрели друг на друга взглядами полумертвых от ужаса животных. Хотя двое из них уже сняли одежду и натирали себя мылом, которое им швырнул главарь, посвистывая и щипая их за ягодицы и за груди. Потом посмотрел на остальных.

— Я сказал сняли шмотки, сучки! Вы что оглохли? Раздевайтесь, мойте свои щелки и сиськи, и чтоб от вас мылом пахло, а не воняло, как от шавок. Слон, дай шмотки, пусть переодеваются.

Слон швырнул мешок возле скамейки и снова уставился на меня.

— Я посмотреть хочу. Пусть снимает тряпье.

Мне стало до дикости страшно. Почему-то казалось, что этот жуткий боров со свиными глазами набросится на меня и сожрет.

— Давай, белобрысая. Не то сам раздену.

Я стиснула руками платье у воротника и смотрела в пол, моля бога чтобы произошло чудо, и этот ублюдок убрался куда-то. Господи помоги мне, пожалуйста. Я больше никогда не согрешу, не натворю ничего, я домой хочу… к маме хочу, Боженька, помогиии! Мне так страшно!

И в тот же момент в помещение забежал третий конвоир.

— Бляяя, Пашкаааа! У нас проблемы! Слышите? Отряд Кадира с пустыни сюда мчится. Пыль столбом на горизонте. Твари с КПП нас сдали! Просекли, что товар везем Асаду.

— Твою ж мать! Твоюююю ж гребаную маааать! Только этого дерьма нам сейчас и не хватало!

Главаря словно трясти начало, он платок свой с головы сдернул и лысину лоснящуюся протер. Сплюнул на пол.

— Я говорил тебе!

— Да заткнись ты, Слон! Заткнись, я сказал! Будем договариваться с арабским ублюдком…Твою ж мать, как не вовремя!

— Не мойтесь и не переодевайтесь. Вымажи их рыбьим жиром и сажей, снаружи зола от костров. Пусть от них несет, как от помойной ямы. Слышали, сучки? Быстро вышли на улицу, измазались в золе, волосы, руки.

— Нет у меня рыбьего жира, мать в этот раз захворала в больнице он не давала с собой. Не чем мне их вымазывать.

— Чееерт. Ладно. Будем надеяться, что пронесет.

— Ага, бля, пронесет. Тамир в прошлый раз остался без мизинца и весь товар ему попортили. Бедуинские твари перетрахали всех телок. Все упали в цене. Одна сдохла.